– Не смотри! Ты меня сбиваешь.
– Окей, Манюня, – вздыхает Ярик. Откидываясь на подушку, прикрывает глаза тыльной стороной предплечья. – Твори.
Я лежу между его ног и чувствую, что он действительно полностью расслаблен. Только там… Ну, у Ярика постоянно эрекция, сколько бы мы ни занимались сексом. Не всегда в полную силу. Но весьма ощутимо. Наверное, это то самое состояние, которому парни с сальными ухмылками присваивают статус «привстал». Это забавно. И волнующе. Машинально облизываю губы и скашиваю взгляд к отчетливо выделяющемуся под темной тканью боксеров члену.
Хорошо, что Яр соизволил одеться. И плохо… Бесшумно вздыхаю и возвращаюсь к своему основному занятию. Усиливаю нажим и рисую черную изогнутую дугу, которая после плавного поворота превращается в линию. Изображаю половинку сердца с рваной зубчатой серединой в месте, где его разделили.
– Одна часть будет у тебя, а вторая – у меня.
Спрятав усмешку, дую на чернила, чтобы они быстрее подсохли. С неким замиранием в сердце наблюдаю за тем, как кожу Ярика стягивает мелкой дрожью.
Не знаю, как это работает, но каждый раз, когда вижу, это действует на меня соответствующим образом, вызывая по всему телу ответные мурашки.
Когда Градский отнимает руку и делает попытку привстать, протестующе вскрикиваю и толкаю его обратно.
– Еще нельзя! Подожди-подожди!
– Святоша, – цедит он, глядя в потолок. – Мое терпение на исходе.
Я в этот момент тихонько хихикаю. Не над ним насмехаюсь. Над тем рисунком, что у меня получается. Вписываю в половинку сердца большую букву «М», а вокруг «разбрасываю» мелкие кривоватые сердечки, вперемешку с размноженным междометием-вздохом «ах».
Заполняю своим художеством обширный участок идеального тела Ярика. Подбираюсь к темной полоске волос и, оттягивая широкую резинку боксеров, дорисовываю последнее сердечко. А потом абсолютно не запланированно изображаю еще один объект.
Я так близко к нему…
Закусываю губу от усердия и необоснованного смущения. Да так и заканчиваю, теряя уверенность в пальцах и движениях в принципе.
– Я на тебе целое послание оставила, между прочим, – произношу севшим от волнения голосом.
С дрожью выдыхаю и, отбрасывая маркер, прижимаюсь к горячей коже ртом. Ничего предосудительного и грязно-порочного не совершаю, просто целую Ярику живот. Он вздрагивает и как будто закашливается. После короткой хрипловатой одышки напряженно замирает. Кажется невозможным, но от этого его мышцы проступают еще четче и становятся такими твердыми, словно из стали вылитыми.
