Какими-то скупыми фразами возвращаю ей признание, чтобы не вздумала снова плакать. Чем быстрее успокоятся они, тем быстрее приду в норму я.
Оставшись с отцом наедине, стою неподвижно и, не отрывая взгляда, напряженно наблюдаю за тем, как он подходит ближе.
– Присядь, – не повышая голос, умеет так говорить, что поджилки трясутся.
Видели бы меня сейчас пацаны из состава, уржались бы на хрен…
Подтягивая стул, сажусь на него верхом. Батя, зеркаля мою типа небрежную позу, делает в точности то же самое.
Впивается взглядом.
Знаю, если лупанет, будет больно. И стыдно. Потому что я, совершеннолетний половозрелый здоровяк, заслужил отцовского ремня.
Все стерплю. По хрен на медали и живущее внутри меня агрессивное зверье.
Он – мой отец. Он – мировой мужик. Если я и уважаю кого-то настолько же сильно, то только папу Тита.
Я виноват. Подвел их обоих.
Папа все не спешит начинать разговор. Смотрит в упор. А мне от одного взгляда сдохнуть хочется. Хоть и не показываю. Типа больно борзый. Понимаю, что отец видит меня насквозь, а все равно продолжаю.
Защитная реакция. По-другому не умею.
На самом деле, мне жаль. Наверное, непросто воспитывать двух сыновей. Особенно, если последний с таким прибабахом. Очевидно, в этом мире я сам не свой. Живет во мне какой-то бес, который и заставляет совершать очередную дурь. А тут… Бункер – не обычный залет. Это армагеддон.
– Ты только скажи мне, что справишься.
Вздрагиваю, будто от того самого удара. Отец крайне редко в душу лезет. Но когда это происходит, пробирает, пиздец как.
– Справлюсь.
Прикрывая глаза, пытаюсь незаметно перевести дыхание.
Лучше бы ударил.
– Яр, я не хочу шерстить тебе мозги. Знаю, что некоторые вещи по свежему лучше не трогать. Не думать. Не вспоминать. Отпустить. Вот как есть! Понимаешь, сына?
В глазах жжет. Тру ладонью лицо, задерживаясь на веках. Пальцами их вжимаю.
– Я не хочу об этом говорить. Все, что собирался, сказал следователю. Ты тоже слышал.
Выдвигая локоть, размещаю на спинке стула руку и роняю в образовавшийся треугольник лицо.
Глядя на размытый напольный кафель, шумно вдыхаю и медленно выдыхаю.
– А я и не прошу говорить что-то еще, – между лопаток ложится тяжелая отцовская ладонь. Мгновение, и захват усиливается. Сгребая на всю ширину плеч, обнимает. – Ты – молодец.
Наверное, это аккурат то, что мне сейчас крайне необходимо. Чтобы не просто кто-нибудь, а именно он сказал, что я, несмотря на череду совершенных ошибок, прошлой ночью все сделал правильно.
Пустые глаза.
