Кровавый квартал

Однако время пришло. Мне нужно посмотреть ей в глаза. Каждый шаг по дорожке к входной двери ощущался как еще один приговор. Я все еще слышала, как стучит молоток судьи, приговаривая меня к тюремному заключению. Моя мать сидела и смотрела, слезы текли по ее щекам, но не из-за меня. Они были о ребенке, которого она потеряла.

Я подняла руку и постучала. Сердце билось в груди, как барабан. В последний момент я испугалась и уже собиралась уйти, когда дверь вдруг открылась.

— Здравствуйте, чем могу помочь?

Сердце замерло, а потом снова забилось, живот скрутился в тугой узел.

Медленно повернувшись, я увидела в ее глазах искру узнавания.

— Привет, мам, — прохрипела я.

— Алора?

Я плотнее прижала свитер, стараясь скрыть дрожь.

— Да, это я.

Мама вышла на крыльцо. В ее взгляде не было ни тепла, ни сострадания — только холодная ярость. Ее глаза гневно сузились, и прежде чем я успела что-либо понять, ее рука с силой ударила меня по щеке. От пощечины я покачнулась, на глаза навернулись слезы.

Я схватилась за лицо, отступая в шоке.

— Как ты посмела прийти сюда? Как посмела переступить порог этого дома? Я говорила, что не хочу тебя больше видеть, ничего не изменилось. Когда умерла Эви, я потеряла не одну дочь. Я потеряла обеих.

— Знаю, что ничем не могу искупить то, что случилось, но… разве ты не хочешь узнать, как я? Хоть немного? Я все еще твоя дочь. Я все еще люблю тебя.

Она подняла палец и шагнула ко мне, и инстинктивно я отступила назад.

— Никаких «но». Нет, не хочу знать, потому что мне все равно.

Я избавилась от всех твоих вещей в день вынесения приговора — отдала их или сожгла. Точно так же, как пыталась выжечь тебя из своей памяти. Ты больше не моя дочь. Ты ею не была уже восемь лет, и, если я больше никогда тебя не увижу, даже этого будет недостаточно. Иди к черту, Алора, и в этот раз останься там, — зарычала она, прежде чем зайти обратно в дом и с грохотом захлопнуть дверь перед моим лицом.

Не думала, что будет так больно. Я знала, что меня ждет, знала, что это произойдет, но не могла остановить слезы.

Прикрыв рот рукой, я отвернулась и пошла прочь от дома, в котором провела большую часть своей жизни, в котором выросла, с которым у меня были связаны все хорошие и плохие воспоминания, и в который пыталась не приходить с момента освобождения. Я была мазохисткой — единственное объяснение тому, почему я все-таки пришла. Как дура, лелеяла надежду, что, может, со временем ее ненависть ослабла.