’ Оооо, он сразу меня зауважал! Видно было, что я в его глазах махом поднялся на пару ступенек! Уважительно попросил посмотреть, и так осторожно повертел в руках, рассматривая чеканку и классное полированное ореховое цевьё. Я уже хотел забрать и идти домой, но тут он так почти жалобно попросил: – Послушай, тёзка, ты оставь мне его до конца дежурства... Тут и правда ведь... С оружием как-то спокойней себя чувствуешь – вдруг ломиться будут. Так хоть припугнуть через окно, или тревогу поднять – не бегать же и не стучать в двери! Я знаю-знаю, что незаконно – но мы ж с тобой теперь друзья, правда? Я никому и не скажу, и не покажу.
А завтра у меня и заберёшь, когда за книгами поднимешься. – Ладно, – говорю, – Только вы уж никому! Он уважительно покивал, и я, оставив ему бинелльку с парой патронов в стволах, пошёл отсыпаться. На следующий день, вернее, утром этого дня, я, наскоро умывшись и позавтракав, собрался сбегать в 30-ю, но батя припахал немного поперетаскивать из запасов от Элеоноры к Васильченкам.
Понапрягавшись полчаса, я, когда проходил мимо вестибюля нашего подъезда, был окликнут очередным дежурным: – Сергей, предупредите отца, чтобы опять график переделал, – ещё один мужчина съехал. – Кто такой? – спрашиваю, забирая у него снятый со стены старый график. – Этот, очкастый журналист с 30-й, который ночью дежурил. – Как с 30-ой?.. – у меня как-то нехорошо заныло под ложечкой, – Точно с 30-ой?.. – Да он, он, тот, что по графику тебя менял сегодня. – Как.
.. ‘съехал’?.. Не может быть... Он ничего такого... Может, не съехал, а пошёл куда на рынок или по делам? А?.. – Нет, съехал, съехал. Вернее – ушёл. Пешком. Нагрузился двумя сумками и ушёл; насовсем сказал. Вроде как в ‘Центр Спасения’, или как. – Неее... Неможет этого быть... – нехорошее предчувствие сложилось в свинцово давящую уверенность, но я ещё сопротивлялся очевидности: – А он, может, оставил чего? Ну, сумку?.. – Нет, ничего не оставлял. Нет! Не может быть! Такой нормальный дядька, журналист!.
. Этого не может бы-ы-ыть! Перепрыгивая через ступеньки я понёсся к его квартире. На стук никто не отвечал. На СИЛЬНЫЙ стук тоже никто не отвечал... Захлёбываясь во вдруг откуда-то взявшихся слезах, я пинал дверь, молотил в неё кулаками. Меня жгла обида и понимание чудовищной несправедливости – ведь я ему поверил, доверил по сути самое дорогое что у меня было – оружие, а он... Взрослый, умный, серьёзный и эрудированный дядька...
