Что у меня буквально всё лицо мокрое от слёз. Я стал вытирать слёзы ладонью, но лишь размазал их с грязью по лицу. Снова шевельнулись губы Устоса, и мы наклонились, чтобы услышать его. Он говорил с большими паузами, всё более слабеющим голосом: – Не надо плакать... Зачем?.. Всё хорошо... Я сделал то, что мог... Я поразил врага... Я защитил... Он помолчал, как будто собираясь с силами, и закончил: – Это был... самый счастливый день моей жизни... Взгляд Устоса устремился куда-то вверх, над моим плечом. Он опять чуть улыбнулся.
И закрыл глаза. Батя залитой кровью рукой щупал ему пульс на руке, и на шее. Видно было, что кровь уже не идёт. Осторожно положив голову Устоса, которую он поддерживал, батя встал. Опустив голову, он стал вытирать запачканным кровью платком окровавленные руки, потом бросил его. Тётки вокруг негромко всхлипывали. А я плакал навзрыд. Мама обняла меня за плечи. Я освободился от объятий и встал. Оглянулся. Куда-то туда перед смертью смотрел Устос. В окнах Башни торчали головы любопытствующих соседей.
Теперь им ничего не грозило. Пока. А над крышей Башни, как траурный знак, как дым погребального костра, чёрным столбом в безветренное небо поднимался дым от горящих на крыше покрышек. ПОХОРОНЫ На следующее утро начался исход. Повальный. Соседи сваливали одни за другими. Тащили монатки на себе, катили на тележках. За кем-то приехали. Ещё двое смогли завести машины и грузили их битком всякой всячиной. Те, что пешком, шли в ‘Центр Спасения’, который, говорят, открыли в огромном комплексе ‘Мувск – Экспо’, этот самый ближний.
Там вода, горячая пища раз в день и защита. Говорят, что ‘Колизей’ охраняют ВВ-шники, что там порядок. Но как на самом деле, рассказать было некому – оттуда никто ещё не вернулся. Кровавое нападение гопников среди бела дня чётко показало, что власти, закона в городе больше нет. Что можно рассчитывать только на себя, или на кого-то сильного и жестокого, кто захочет защитить. Защищать по обязанности, по службе больше не осталось желающих. Накануне мы перенесли мёртвого Устоса в его квартиру.
Батя с Толиком с трудом расклинили искорёженную гоблинами входную дверь, и мы отнесли его. На простыне. Так же, на простыне, положили его на сдвинутые обеденный и письменный столы. Постояли в каком-то ступоре. Что делать дальше-то? Потом батя сказал, что завтра отвезём его и похороним на кладбище. Недалеко от нас, в паре кварталов, есть военное кладбище, оно сейчас мемориальное, там не хоронят с Войны. Но мы Устоса похороним там.
