Мама в процесс ‘воспитания’ не вмешивалась и не участвовала, напротив, возмущалась на батю, что он ‘жестоко поступает с бедной собачкой, которая просто не приучена к порядку’... – Так приучай!! Или сама убирай за ним ссики и каки! Или не возникай, когда я его воспитываю! – выходил из себя батя, но всё оставалось по-прежнему: мама была ‘слишком занята’, чтобы убирать за Графом или гулять с ним; но зато, чувствуя её поддержку, он именно её считал своей хозяйкой. Её он никогда не кусал; бате же, когда он его ‘воспитывал’, норовил вцепиться в руку с таким остервенелым выражением морды, как будто не остановился бы и перед тем, чтобы откусить руку напрочь! Но где ему! Рыжая пузатая мелочь; за всё время он, кажется, ни разу так и не смог никого укусить до крови, – он ведь маленький.
.. Несмотря на все ‘разногласия’ с батей, Граф его по-своему любил, – потому что именно батя c ним гулял, потом дома мыл ему лапы, кормил вкусняшками. Мама запрещала давать ему колбасу или куриные косточки, потому что она прочитала в какой-то книге, что собаки должны кушать только ‘сбалансированный’ корм; но Граф не любил ‘сбалансированный’, он любил именно куриные косточки или колбасные очистки, которые ему потихоньку скармливал батя.
Это была постоянная картина – батя обедал за столом, а Граф на задних лапах, опершись передними бате в колено, преданно смотрит ему в лицо и провожает скорбным взглядом каждый кусок, исчезающий у бати во рту. Мама рассказывала прочитанное, что чи-хуа-хуа постоянно живут с человеком, в его жилище, чутко улавливают интонации и имеют выразительную мимику.
Это верно. Тут нужно было обладать каменным сердцем, чтобы вынести осуждающе-непонимающий собачий взгляд, как будто говорящий: ‘Я не представляю, как вы можете спокойно кушать, когда рядом стоит голодная, такая дорогая, за валюту приобретённая, собачка! Как вам не стыдно!’ Тут уж трудно было удержаться, чтобы не дать ему кусочек... А если долго не давали, то Граф требовательно скрёб лапами по колену и подскуливал, обращая на себя внимание.
В общем, он был ужасный попрошайка и избалован до предела. После каждого ‘графского автографа’ не на месте батя ругал его на чём свет стоит; и вообще, называл его ‘графское отродье’ и ‘дворянский подонок’. Самое смешное, что Граф вскоре стал воспринимать ‘подонка’ как своё второе имя, и на батино обращение типа ‘Ну что, подонок, пойдём гулять?’ реагировал с полным пониманием и одобрением. Батя, несмотря на всё его ворчание на Графа, видно было, что был к нему привязан.
