Не хочу как Винни Пух в норе застрять... Старший метнул взгляд ему в лицо – не издевается ли, – вроде бы нет. Но и не особо торопится. Старший почувствовал, что его авторитет тает с каждой секундой; и неудивительно – три трупа и один раненый не способствовали укреплению оного. Вот и второй боец, с густо измазанной кровью физиономией, с торчащими из ушей кусками марли, постоянно непроизвольно трясущий головой – последствие оглушения при взрыве, явно ведь встанет на сторону товарища; а ведь, чёрт побери, если бы он, Старший, не среагировал за секунду до взрыва – все бы там, на площадке и остались бы! Но поди им сейчас объясни! Вот падла, Вяхирев – не торопится!.
. Но не самому же туда лезть! Он чётко почувствовал, что давить сейчас – значит наткнуться на открытое противодействие, что с вооружёнными отчаянными людьми может привести к непредсказуемым, но потенциально очень тяжёлым последствиям; спустить же всё на тормозах – значит дать понять, что дал слабину; а это аукнется, да, это неминуемо рано или поздно аукнется! Его выручил стон, отчётливо раздавшийся снизу, из дыры, из которой сейчас, кроме вони от сгоревшей начинки гранат тянуло и дымом начинающегося пожара.
Вяхирев тоже услышал, шлёпнулся на колени рядом с дырой, наклонился, не выпуская из рук
автомат... Да, отчётливый стон. – Эта... Кажись, всё же мы его достали! – уже с повеселевшим лицом доложил он Старшему, – Ща я ево окончательно прижучу! – и стал вынимать из снятой разгрузки оставшиеся гранаты.
– Так. Заканчивайте с этим здесь – и наверх. Я там буду. Зачищу пока. Один! – он подчеркнул это. Вроде бы и приказал; вроде бы и их решение... Возражений не последовало, ну, открытого противостояния удалось избежать. И то хлеб. Быстро он вышел из квартиры. Унылый субъект, Яков Михайлович, всё ещё мялся на лестничной площадке, делая вид, что ‘охраняет’... Кого, от кого? О, эта штатская шушера, чиновное рыло, он и автомат-то держит как член, чуть не двумя пальчиками, тьфу! Выйдя из квартиры, Старший от души выматерился, обращаясь к Якову Михайловичу, но вымещая всё своё неудовольствие от паршиво складывающейся ситуации.
А, ладно! Сейчас тут этого доберут; потом доработаем по оставшимся, – а судя по всему, это единственный боеспособный и был, – и посмотрим, пороемся, стоила ли овчинка выделки. А дисциплинку потом подтянем, да! Хотя объяснить троих двухсотых – это нелегко будет...
