– Это ты?
Девушка опустила рубашку, привстала, опершись на локти, и повертела головой по сторонам.
– Да, – тихо ответил я.
Определив, откуда донесся мой голос, Уинтер улыбнулась.
Я поставил колено на кровать. Она перевернулась на спину; я опустился на нее сверху, уперся локтями в матрас и обхватил обеими руками голову девушки. Запустил пальцы ей в волосы, прислонился лбом к ее лбу, вдохнул ее запах, ощущая ее тело под собой.
Проведя пальцами по моей спине, Уинтер спросила:
– Что-то не так?
Понятия не имея, с чего начать, я закрыл глаза.
– Я облажался, – прошептал я в ответ.
Она продолжила меня гладить, а я растворился в ее тепле и дожде, спрятавшем нас от остального мира, гадая – как Уинтер все-таки умудрилась проникнуть в мою голову и в…
– Тебе нужно спрятаться на время? – поинтересовалась девушка с утешающими нотками в голосе.
Я кивнул.
– Да.
Столь долго, сколько смогу.
Мы поцеловались, сначала нежно, но мое тело пробудилось, потому что она, желая чувствовать все, сунула руки под мою одежду.
Когда мы разделись и я вошел в нее, вне всяких сомнений я понял: таким бы я был, если бы не стал собой. Если бы в юности, живя в том доме, не научился справляться с болью самыми ужасными способами, если бы не отрицал ответственность за то, в какого человека превратился.
Я бы ходил в школу, играл в баскетбол, смеялся с друзьями, а по ночам пробирался тайком в комнату своей милой девушки, чтобы заняться с ней любовью, опьяненный лишь одной потребностью – быть хорошим. Я не стал бы настолько ненормальным, и ничего другого мне не требовалось бы для счастья.
Уинтер могла остаться со мной навсегда, если бы я не солгал.
Спустя несколько часов мы с ней лежали в постели. Дождь сменился легкой моросью. Уинтер положила голову на мою грудь и водила ладонями по телу, запоминая каждую линию мышц и сухожилий.
– Твои шрамы… – произнесла она едва слышно. – На голове, под руками, в паху. В местах, которые окружающим не видны."
"Обнимая девушку, я поглаживал ее руку большим пальцем и уже понял, на что она намекала.
Я перестал резать себя в пятнадцать лет. В ночь, когда мать сбежала.
Однако шрамы – это на всю жизнь. Хорошо, что мне хватило ума выбирать части тела, всегда скрытые одеждой.
– В Монреале у меня была одноклассница с похожими шрамами, – продолжила Уинтер, – только она даже не пыталась их прятать. Они были повсюду. Ей пришлось уйти из школы и лечь в больницу.
По-прежнему лаская ее, я дышал ровно и спокойно.
– Где ты был два года?
– Не в больнице.
