Парень засмеялся, а женщина снова закричала:
Из хоровода отозвались:
— Феколку-у… Ужинать дуру, кричу… Куда ее дьяволы занесли?
Парень в белой рубахе, не доходя до хоровода, остановился и решительно заявил:
Женщина сердито огрызнулась:
— Вот я ей, сатане, захочу, как за косы захвачу…»
У Прасковьи — горе, беда. Кажется, все погибло, рухнуло, все пошло прахом. А жизнь берет свое, жизнь продолжается.
Контрастом состояния Прасковьи — ее душевной усталости, безразличия, глухой обиды в сердце и незатейливой игривости деревенского хоровода, беззаботности прохожего парня, простодушия тетки Арины и ее ослушницы Феколки писатель достигает особой выразительности.
Вдвойне понятно горе женщины, в другое время благодаря живости характера, непременно ввязавшейся бы в эту незатейливую перепалку. Сейчас же ей единственно хватает сил, чтобы зафиксировать происходящее в усталой голове и вспомнить о ребятне, заждавшейся ее дома. Прасковья беспредельно искрения в проявлении чувства к детям, к Степану, к бедноте, за которую воюет со всем пылом разбуженного сознания.
Она испытывает с некоторых пор внутреннюю ответственность за все, что происходит в Леонидовке. Простая, неграмотная женщина, она не может скрыть своей беды от деревенских товарок, не в силах удержаться от привычной ласки, когда Степан на время заезжает в село. Зато также не дрогнув, идет раскулачивать Нефеда, когда это оказывается не под силу сыну. В самую что ни на есть цель бьет, как стойкий партиец и опытный пропагандист, во время «церковного бунта», охлаждая пыл деревенских женщин, блестяще отчитывает тетку Паву, и по-бабьи ревет над горем Дарьи.
Рост самосознания Прасковьи Сорокиной — это дорога к активной общественной работе тысяч деревенских женщин. Сама новая жизнь, классовая борьба диктуют единственно верные поступки и мысли.
Так же глубоко раскрывает писатель сомнения Алексея после очернительной статьи в окружной газете, обвиняющей партийную ячейку и сельсовет Леонидовки в уклонизме.
В душе казня себя за нерешительность, за беспринципность, Алексей не мешает Скребневу проводить преждевременную сплошную коллективизацию. Идет на компромисс он и когда Скребнев требует закрыть церковь: разрешает снять колокола, но как всегда не может оставить товарищей в трудную минуту, и озверевшая толпа баб избивает его и беременную Дарью…
«Он не винил баб. Главным виновником считал себя.
