Появился какой-то тип на вполне приличной тачке. Я ручками помахал, он притормозил, с намерением меня объехать, но у меня были другие планы. В общем, мы немного потолковали, и он пошел себе своей дорогой, а я поехал. На шоссе разминулся со ""Скорой"". Я направился в город, а она за тобой. Пока было время, я малость подготовился. Вскоре появилась ""Скорая"", и Тагаев у нее на хвосте. Я пристроился сзади, и мы благополучно прибыли в больницу. Тагаева в приемный покой не пустили, а я прошел. Опять удача поперла, две каталки, на одной ты, на другой дядя после аварии, суета, все бегают без всякого толку.
Ну, я тихо вывез тебя, а у подъезда уже ждал мой приятель на другой ""Скорой"". Десять минут, и ты здесь.
— Зачем? — вздохнула я.
— Что ""зачем""? — нахмурился Саша.
— Зачем я здесь?
— Ну, это просто. Там я бы не мог быть рядом, а здесь — пожалуйста.
— Ты бы хоть подумал, каково сейчас моим друзьям?
— Так я им сообщение послал. ""Не беспокойтесь, у меня все прекрасно"".
— Ответ получил?
— Ага. Но лучше я о нем умолчу.
Он и вправду был отличной сиделкой, кормил меня с ложки, болтал, чтобы рассмешить, и дремал в кресле, когда я спала. Мы пробыли вместе еще три дня. Потом я сказала:
— Раздобудь мне одежду. Клинику засветить ты вряд ли захочешь, можешь быть уверен, я буду о ней молчать. Еще мне нужен телефон."
"— Вот как, — усмехнулся он, помедлив. — Я тебя правильно понял?
— Думаю, да.
— Можно спросить, почему ты так решила?
— Спросить, конечно, можно, — вздохнула я. — Только зачем? Ты и так все прекрасно знаешь.
— Если ты скажешь, что любишь своего Тагаева, я тебе не поверю.
— А я и не буду этого говорить.
— Тогда почему?
Мне было странно, что он задает этот вопрос, но он его задал и ждал ответа.
— Когда ты решил умереть для всех и разыграл комедию со своей гибелью, я не могла поверить, что ты… я не могла понять, почему ты так со мной поступил. Если честно, я верила, что ты меня любишь, и не могла понять. А потом стало ясно: ты все сделал правильно, Саша. Глупо было надеяться, что мы когда-нибудь будем вместе.
Мы с тобой всегда по разные стороны баррикады.
— А как же любовь, которая все преодолевает? — усмехнулся он.
— Зачем себе врать? Ты не изменишься, и меня не переделать. Пытаться изменить человека вообще вещь бесполезная, хребет сломать можно, а переделать нельзя. Зачем я тебе с переломанным хребтом?
— Не можешь мне простить, что погиб твой ребенок? Очередная глупая месть.
— Дурак ты, Саша, — ответила я и закрыла глаза.
