Меня никто на свете не любит, останься со мной, спаси меня…
Лена давно поняла, что этот странный комсомолец воспылал к ней роковой страстью – прямо-таки дикий мавр. Она призналась себе, что не чувствует к нему отвращения. Более того, он ей по-человечески симпатичен и даже интересен. Была в нем некая глубокая странность, загадка, жутковатая, но волнующая.
«Я свободна, у меня никого нет, – пронеслось у нее в голове, – мне всего двадцать один год. Разумеется, ничего серьезного не будет, никакого продолжения.
Многие идут на такие вот короткие и яркие командировочные приключения, чтобы было, что вспомнить. Он красивый, умный, обаятельный, совершенно одинокий… Why not?»
– Я люблю тебя… Спаси меня…
От него пахло хорошим табаком и дорогим одеколоном. Он прижимал ее к себе все сильней, его губы властно впились в ее рот, горячая рука скользнула под свитер.
«О Господи! Я уже с ним целуюсь! Я целуюсь с чужим, малознакомым мужиком! Сейчас это увидят Ольга с Митей, мне будет потом стыдно, не так перед ними, как перед собой».
– Лена, Леночка, ты будешь моей, совсем моей… – прошептал он, на секунду оторвавшись от ее губ.
– Веня, где вы? Вы хотели подсушить хлеб на сковородке, а он сгорел, – послышался Ольгин голос из кухни.
Лена резко отпрянула. Они стояли в закутке у входной Двери. Ольга, пробежавшая из комнаты на кухню, не заметила та. Или решила не заметить. Из кухни сильно несло гарью.
На сковородке дымились обугленные куски хлеба.
Весь вечер Волков не спускал с Лены своих светлых, прозрачных глаз. Пили водку и шампанское, скатерть расстелили прямо на полу, она была уставлена тарелками с малосольной лососиной, белугой, венгерским сервелатом и финским сыром. У Лены под жарким взглядом хозяина дома кусок вставал поперек горла.
«Нет, – думала она, – такие роковые страсти мне ни к чему. И приключений не надо. Зачем? Странно и стыдно целоваться с чужим мужиком, к которому ничего, кроме обычной человеческой симпатии, не чувствуешь.
Я не давала ему повода так себя вести со мной. Он воспылал африканской страстью, он обаятельный, сложный, одинокий. Почему он все время твердил: „Спаси меня!“, да еще с мелодраматическим надрывом? Наверняка найдется множество женщин, готовых с удовольствием спасти такого вот сложного-одинокого. Но для меня это слишком красиво и театрально».
