Лестница Пенроуза (СИ)

Где-то на пятом письме Имс уже забыл про книги, сны, чертей и все остальные закавыки – таблицы эксель в чем-то похожи на танцы фей: начнешь смотреть и забудешь о времени надолго.

На круглом столике Имс увидел маленький айсберг, после протирания глаз превратившийся в поднос, прикрытый снежно-белой салфеткой. Похоже, Артур все же вспомнил про страдальца-шефа, принес еды и кофе. Имс встал, потянулся, посмотрел по сторонам. За стеклянной стеной, отделявшей его от остального офиса, вовсю трудились. Тогда Имс встал, пошел на балкон, с большим наслаждением выкурил сигаретку и вернулся, чтобы посмотреть, что же такого притащил ему Артур.

После еды опять сильно потянуло в сон. Имс пообещал себе, что еще минутка, и он встанет и вернется за компьютер продолжать битву, но сидеть развалившись в мягко покачивающемся кресле было так уютно, подголовник поддерживал голову так удобно, а сирень из букета пахла так нежно и вкрадчиво, что веки Имса тут же налились тяжелым и горячим, и закрылись сами собой.

Весна сорок пятого года в Лондоне была как первая весна в только что созданном богами мире.

Богами, которые очнулись от тысячелетнего сна юными, невинными и прекрасными, не отягощенными болью и тоской, знающими только красоту, молодость и благоденствие.

И все вокруг оглушительно пылало счастьем: никогда еще так победительно не всходило на востоке солнце, являясь из-за Ла-Манша словно едва отлитый, еще горячий золотой шар, еще никогда так ослепительно не сияли звезды в вечернем небе, будто написанном кистью Моне, еще никогда так буйно не цвели жасмин и сирень в садах вокруг Лондона.

Как можно было не поддаться этой эйфории? Как можно было подавлять вдруг снова воспрянувшую надежду, навзрыд вопящую внутри о том, что еще не все, не все потеряно, о том, что все еще может быть, о том, что когда ничего не известно точно, надо ждать, ждать, ждать.

И Имс не устоял. Его цинизм, врожденный и выпестованный многими годами на службе Ее Величества и богатым жизненным опытом, рухнул под натиском этой новой, долгожданной весны. Внутренний голос, давно уже бубнящий свою, одну и ту же надоедливую, тоскливую мантру «семь лет, семь лет никаких вестей», умолк и больше не давал о себе знать.