Летос

Спина ровная, но не напряженная, чтобы чувствовать центр тяжести, нога, находящаяся в воздухе, ловит баланс, так же как и руки, поднятые выше плеч. В правой он держал широкий, распахнутый веер, секции которого были сделаны из полупрозрачной, ярко-розовой слюды. По нему то и дело пробегали всполохи, с тихим шипением разбрызгивая вокруг морозные искры.

Под Тэо жадно и грозно ревел Брюллендефоссен, ежесекундно сбрасывая вниз огромную массу ледяной воды. До него было рукой подать, и влажная взвесь давно пропитала одежду, волосы и холодила кожу.

Впереди возвышалась одна из двух башен крепости Калав-им-тарк. Она была совсем иной, чем когда он шел здесь в прошлый раз. Ее уже нельзя сравнить с обломанным волчьим клыком.

Огромная, массивная и зловещая — на ее вершине горело единственное окно, манящее его. Пружина знал, что именно оно цель путешествия, а также знал то, что не может повернуть назад, канат заканчивался в пяти ярдах за ним и с каждым шагом становился все короче, поэтому приходилось спешить.

Дважды сильная боль в спине заставляла терять баланс, и лишь веер спасал от падения. Порой Тэо слышал, как где-то за ревом слышится издевательский смех Хенрина.

Это было долгое путешествие. Такое же бесконечное, как если бы из Летоса он отправился в Пустынь. Но акробат не собирался сдаваться. Он знал, что живет, лишь пока продолжает двигаться вперед.

Когда прошло несколько часов и до окна оставалась всего пара сотен шагов, пробудился ветер. Молодой, злой, горный, и канат заплясал, заходил ходуном, стал извиваться, точно змея, умирающая в агонии.

Он прыгнул в окно, когда опора под ногами загорелась, нырнул головой вперед, как в тот день, когда погиб господин Эрбет. Упал на пол, перекатился и понял, что стоит на широкой улице.

— Этого не может быть, — потрясенно прошептал Пружина.

Был яркий солнечный день, убивавший тени, пытающиеся прятаться среди белоснежных вилл, увитых виноградными лозами.

Он застонал, когда боль пронзила позвоночник, отдалась в лопатке, накопилась и, разогнавшись, ударила прямо в затылок. Циркач упал на камни, сильно приложившись челюстью, отмечая какой-то частью сознания, что мостовая воняет лошадиным навозом.

Из глаз текли слезы, акробат чувствовал себя так, словно его избивали раскаленным прутом.