Свободной ладонью тянусь к ее подбородку, касаюсь пальцами, чтобы приподнять, и…
Убираю от Алены руки, прячу их в карманы, чтобы не распускать больше.
Идиот потому что! Зажимаю какую-то «швею-мотористку» на собственной кухне, да еще и при сыне. Права была Рапунцель, когда сочла меня озабоченным маньяком. Примерно так себя и веду после командировки. Как вернулся, нападаю на все, что женского пола и движется.
Начал с шикарной принцессы, а опустился до «домовихи».
Надо было все-таки Маринку по-быстрому сегодня оприходовать.
Через «не хочу». Исключительно для пользы организму, а то сам он чудит без женской ласки. К простушке невзрачной тянется. Вот и сейчас. Опять.
Взгляд скользит по блузке, которую она лихорадочно поправляет, приподнимая и без того наглухо закрытый ворот. Ком застревает в горле, выпуская шипы и разрывая все внутри.
– Сказал же: отвезу! – хрипло напоминаю. Хотя собирался отпустить ее. Черте что творю!
От Маринки отмахнулся, откупившись деньгами, а этой… заплатил бы, чтобы осталась.
– Ответила же: нет! – неожиданно дерзит она, перефразировав мои слова.
Еще одна волна. И мозги в фарш.
Откуда это стойкое чувство, что Алена мне кого-то напоминает. К тому же, имя…
Нет, бред.
– Хочу обсудить костюм за обедом, – найдя повод, цепляюсь за него из последних сил. – Я сверхурочные оплачу, – привычно достаю портмоне.
– А вы ни с кем меня не перепутали, нет? – ехидно бросает, многозначительно кивая в сторону двери, за которой скрылась Маринка. Действительно, с невестой этот прием работает безотказно.
Но «домовиха» мало того, что непривлекательная…
– Еще и характером, – заканчиваю вслух.
Обреченно качаю головой, пока Алена хмурится, сводя ненатуральные черные брови в одну сплошную.
Безумно, до покалывания в ладонях хочу ее… умыть!
Но вместо этого решаю попрощаться. К черту! У меня дел много.
Делаю широкий шаг вбок, освобождая проход, и складываю руки на груди. Девчонка-бабулька медлит, сжимает губы, задумчиво кривит нос. Не доверяет мне, ждет подвоха.
– У нас еды нет, – вступает в борьбу Ромка.
Тоже Алену хочет задержать. Зачем нам обоим это? Из принципа? – Я умру от голода, – ложится лицом и грудью на стол, распластав руки. – А если папа приготовит… – приподнимает голову, – то отравлюсь, – опять роняет обессиленно, прижавшись щекой к глянцу.
И украдкой мне подмигивает.
Вот актер! От кого только нахватался всего этого?
– Я не буду звать тебя «домовихой», – старается, как может. – Ну, пожалуйста, хоть на полчасика.
