Лихорадка в крови

Вы сами, небось, слыхали: у нас, у мужчин, есть такая потребность. Я никогда не испытывал удовлетворения, а это опасно! Я ведь могу лопнуть!

Господи, что же делать? Она собиралась говорить с ним совсем о другом! Виллему многое знала о природе человека из книг, но собственного опыта не имела никакого. Что, например, говорят мужчине, который тебя хочет? Который думает, что умрет, если не получит удовлетворения? Особенно, когда он такой большой, сильный и лежит с тобой в одной постели?

«Ради Бога, Доминик, возвращайся скорей!» — мысленно взмолилась Виллему.

Но Доминик не мог вернуться раньше полуночи. Положение было затруднительное.

Все осложнялось и тем, что сама Виллему была охвачена тем же желанием, от которого сгорал сейчас Йенс. Только ее страсть предназначалась другому мужчине.

Что делать? Она всегда была такая отзывчивая, так жалела несчастных! В душе Виллему шла борьба. То ли разразиться негодующей тирадой и поставить тем самым Йенса на место, жестоко ранив при этом его чувства. Или, может, все-таки сжалиться над ним и оказать ему милость? Конечно, не допустить исполнения самого его желания, об этом не могло быть и речи, но показать, что она его понимает и сочувствует ему? Конечно, это был опасный путь.

Подбодренный ее молчанием, которое можно было истолковать как согласие, Йенс осторожно подвинулся к ней поближе.

Что же сказать ему? Что делать с этим большим ребенком, которому было сейчас так тяжело?

Однако Виллему была не из тех, кто не способен принять решение в таком щекотливом положении.

Доминик шел за пастором по направлению к церкви. Они еще не вышли за пределы селения, как перед лицом у него мелькнуло что-то темное и руки оказались связанными. На голову ему натянули мешок.

Доминик отличался недюжинной силой, но разбойников было слишком много и нападение было тщательно подготовлено.

— Помогите, святой отец! — крикнул он пастору.

— Заставьте его заткнуться! — прошипел почтенный слуга Божий.

Не снимая мешка, в рот Доминику загнали большой кляп, у него мучительно заболели уголки губ, и он чуть не задохнулся от омерзительного запаха, которым был пропитан мешок.

Он мог думать только об этом.

Нападавшие не произнесли ни слова. Кто-то вскочил в седло той лошади, на которой лежал Доминик. По стуку копыт он понял, что всадников четверо, они галопом выехали из селения.