Лист на ветру

Что-то мучнистое, почти жирное… что за черт?

Он сжал пальцы горстью, и вытащил их из кармана, вглядываясь в них изо всех сил, но было слишком темно, чтобы увидеть больше, чем их расплывчатый контур, не говоря уж о том, что в них осталось. Осторожно потер пальцами друг об друга, и почувствовал на них что-то вроде густой копоти, которая обычно скапливается внутри печной трубы.

— Иисус, — прошептал он, и поднес пальцы к носу. От них исходил резкий запах горения. Но только не нефти, не керосина… однако запах горения был настолько интенсивным, что казалось, он мог бы попробовать его кончиком языка.

Как будто что-то вулканическое.

Господь Всемогущий, какие силы могли расплавить камень, и оставить в живых человека, который нес его на себе?

Что-то вроде того, с чем он встретился среди стоячих камней, вот на что это было похоже.

До сих пор с ним все было в порядке, и особого страха он не испытывал, но теперь… он сглотнул, и сел снова, очень спокойно.

— Теперь попробую прилечь, и заснуть, — прошептал он собственным, обтянутым брюками коленкам.

«Молю тебя, Господи, спаси и сохрани душу мою…»

В конце концов он и в самом деле заснул, несмотря на холод, просто от истощения.

Во сне он увидел крошку Роджера, который почему-то был теперь взрослым мужчиной, но по-прежнему держал в руках маленького голубого мишку, совсем крохотного в его широко раскрытой ладони.

Сын заговорил с ним на гэльском — очень настойчиво, и что-то важное, чего он никак не мог понять — и он, вконец разочарованный, тщетно объяснял Роджеру снова и снова — ради Христа, не мог бы он говорить с ним хотя бы по-английски, нет?

Потом сквозь туман сна он услышал другой голос, и понял, что кто-то и в самом деле разговаривает, где-то совсем рядом.

Он дернулся, и проснулся, пытаясь понять, что было сказано — но ему это не удалось, не совсем.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что тот, кто говорил — казалось, там были слышны два голоса, шипевшие друг на друга, и что-то сердито бормотавшие в споре — действительно говорил на гэльском.

Он сам имел о нем лишь поверхностное представление; его знала мать, но — он задвигался еще прежде, чем смог додумать до конца, запаниковав при мысли, что потенциальная помощь может уйти.

— Хой! — проревел он, карабкаясь — или пытаясь вскарабкаться — на ноги. Злополучное колено никак не хотело подчиняться, и сдавалось как раз в тот момент, когда он переносил на него вес, всякий раз швыряя его лицом вниз, у двери.