– Охотник на акул – это я, – бормочу.
Я отвечаю, чтобы он не счел меня психом из-за того, что я разгуливаю с блокнотом, на обложке которого большими толстыми буквами выведены эти три слова, а рядом – коряво, словно детской рукой – нарисованы несколько кружащих по бумаге акул. Но потом я осознаю, что теперь кажусь совсем ненормальным.
Подавшись вперед, Мики улыбается, будто мы играем в своего рода игру, и заговорщицки спрашивает:
– А на каких акул ты охотишься?
Я не знаю, что и ответить.
Он откидывается назад.
– На каких-нибудь акул-кредиторов?
Я фыркаю. Смешок вырывается сам собой, когда я представляю себя в роли спасителя беспомощных бабушек от крепких здоровяков с платежками.
Веселье гаснет так же быстро, как занялось, потому что я понятия не имею, не прозвучит ли правда еще нелепей.
За окном тает снег, превращаясь в огромные грязные лужи. Мои пальцы ощупывают лежащий в кармане блокнот. Чего я успел добиться с этими своими записями?
Ничего. Охотник из меня – да и кто бы то ни было еще – никудышный.
Глядя на клетки скатерти, я снова жду, что Мики сейчас уйдет. Но он продолжает сидеть на месте.
Обычно обмены происходят иначе. Обычно людям не терпится поскорее уйти.
– Хочешь чай или кофе? – спрашивает он.
Не поднимая лица, я, отказываясь, трясу головой.
Я встаю. Ножки стула шумно скрипят по полу, пока я пытаюсь задвинуть его под стол. Я чувствую, что на меня оборачиваются, и моя кожа начинает пылать еще жарче.
– Тогда увидимся завтра.
Он улыбается мне, поблескивая резцами; я замечаю, что один уголок его рта заворачивается вверх чуть выше второго, и благодаря этому дурацкому крошечному изъяну Мики становится совершеннее в тысячу раз. Мое сердце бешено бьется. Я не могу встретиться с ним глазами. Напряженно киваю и быстрым шагом выхожу из кафе.
Через две улицы я останавливаюсь у давно пустующего магазина. Сажусь на крыльцо, достаю блокнот и записываю нашу беседу, изо всех сил напрягая память и стараясь не упустить ни единой фразы. А потом вспоминаю о Дашиэле. Обо всех своих разговорах с ним, о том, что я никогда не записывал их, и чиркаю по только что исписанной странице так яростно, что бумага рвется.
Вернувшись, я застаю Майло сидящим на краю плавательного бассейна.
