Лисы (ЛП)

Вот так я и оказываюсь в туалете Альберт-холла с Бенджамином да Сильвой, известным кларнетистом и сыном техасского нефтепромышленника, старший брат которого по имени Доминик пропал и предположительно находится в Лондоне.

Пока он изливает мне душу, я просто смотрю на него и молчу.

Сначала из-за того, в основном, что я до крайности ошарашен. Он словно выстрелил мне между глаз сверхмощным шоковым лучом слов.

– Я увидел его с тобой, – шепчет он.

Вид у него такой, словно он вот-вот опять начнет плакать, и мне его по-настоящему жаль.

Я не выношу людских слез. Я не хочу, чтоб он плакал – он слишком похож на Мики. Но вот, что странно: несмотря на их внешнее сходство, мое сердце, когда я смотрю на него, не ускоряется, будто от укола адреналина. Он не сияет, как Мики. Наверное, никто не сияет, как он.

Я хочу почувствовать к нему симпатию (и, кажется, она уже есть), но знаю, что должен держаться на расстоянии. Представляю, будто я Человек-лед, и ему не пробраться через мой айсберг, ни на чуть-чуть.

Я, может, и глуповат насчет многих вещей, но знаю, что некоторые вещи не черно-белые.

Без причины люди не сбегают из дома.

– Ладно. Я понимаю. Ты думаешь, что защищаешь его. Я бы тоже так сделал, – произносит, наконец, Бенджамин с суперпокорным и каким-то по-настоящему страдальческим видом. Он достает из кармана и дает мне визитку со своим именем, адресом и всеми остальными контактами. – Дома я никому ничего не скажу, но я ужасно за него беспокоюсь. Передай ему, что я люблю его. И всегда буду любить, несмотря ни на что.

А затем Бенджамин да Сильва встает и уходит из туалета, оставляя меня наедине со всеми вопросами, какие только можно придумать, роящимися в голове.

В метро мы молчим. К тому времени, как мы подъезжаем к нашей станции, Мики сидит, свернувшись, у меня на коленках, а я раздумываю, не остаться ли в поезде до конечной. Но мы не остаемся. Мы выходим на улицу, и Мики жмется ко мне, пока мы идем по окраине района к бассейну.

Когда слова возвращаются, то первым их произношу я.

Я закрываю за нами дверь в свою нору и шепчу:

И Мики опять напрягается, а после сползает по плитке на пол.

– Что он тебя любит.

Издав мучительный звук, Мики сворачивается в клубок.

Я тоже соскальзываю на пол и ложусь рядом с ним, но внезапно Мики неуклюже перекатывается на меня, и мы становимся переплетением рук и ног, и у меня на щеках и во рту оказываются Микины слезы, но не только они, есть что-то еще, что-то влажное и такое мягкое, мягкое, мягкое.