Люби меня по-немецки

Девочка назвала его папой, какие тут ещё могут быть сомнения! Стоять, унижаться, слушая, как он будет вешать мне на уши лапшу? Я уже услышала всё, что должна была услышать.

Расталкивая народ выхожу из клуба и, задев плечом верзилу у входа, уверенно иду к своему автомобилю.

Никогда в жизни больше не поверю мужчине! Никогда! Катись к дьяволу, Рейнхард!

Остервенело хватаю с полки его вещи и заталкиваю в огромный чемодан.

Парфюм на комоде, зубная щётка в ванной, любимая уродливая кружка — ни единого напоминания о нём!

Я не злюсь на его жену и тем более ребёнка — они уж точно ни в чём не виноваты, скорее они такие же жертвы, как и я.

Я даже не злюсь на Ганса так, как он того бы заслуживал. Я злюсь только на себя! На свою недальновидность. На свои розовые очки. На своё чёртово тело, которое как компас реагировало на него с первой секунды встречи и которое меня подвело.

Весь такой милый, забавный, с упругой задницей и лживым языком. Сладкоголосый соловей. Грёбаный фашист!

Вижу в корзине для белья его футболку, достаю, рву на лоскутки и пихаю в чемодан.

Следом открываю лосьон после бритья и обильно поливаю содержимое. Глупая детская пакость которая меня не красит, но мне надо хоть на что-то излить свою ярость.

Словно поворотом невидимого тумблера включился архив воспоминаний и счётчик прожитых вместе минут. Встреча в забегаловке, барбекю, наше танго и первая ночь. Какой же до одури счастливой я была. Счастливой и глупой!

Шмыгаю носом и прямо из горла отпиваю красное полусладкое тысяча девятьсот девяносто седьмого года.

Купила отметить наш маленький юбилей.

Хрен тебе, а не марочное "Мерло", Рейнхард.

Поворот ключа в двери заставляет меня вздрогнуть. Ещё же двенадцати нет, у него должно быть выступление…

Резко смахиваю со щёк слёзы и хватаю ручку забитого до отказа чемодана. Сейчас я выйду, отдам молча его вещи и укажу на дверь. Никаких унизительных истерик и тем более слёз. Такой радости я ему не доставлю.

— А кто-то говорил мне, что хорошо воспитан, — Курт стоит у двери и, сложив руки на груди, улыбается.

До чего же красивый. Ровно настолько, насколько гнилой. — Подслушивала у двери гримёрки, признавайся?

— Проваливай! — толкаю к нему чемодан и киваю на дверь.

— Можно мне хотя бы сказать пару слов? Даже смертникам перед казнью разрешена последняя исповедь, — он мягко улыбается и меняет тон на шутливого на серьёзный: — Амазонка, не руби с плеча, давай поговорим.

— Я не желаю слушать подготовленную и тщательно заученную речь.