Люби меня по-немецки

Врать ты горазд — проверено. Просто избавь меня от себя. И прекрати на меня так глазеть, я тебе не ожившая Клеопатра.

Смотрю на него как ортодоксальный еврей-вегетарианец смотрит на свинину. Вся его красота, этот лоск — напускное.

— Убирайся к дьяволу, Рейнхард! Ты бакалавр вранья и вопиющей наглости, и если ты заберёшься на гору своей лжи и сбросишься вниз, то непременно разобьёшься. Тогда твоя маленькая дочка останется без отца и её некому будет сводить на аттракционы, — выпаливаю на одном дыхании и, толкая его в грудь, выпихиваю на лестничную клетку.

 — Я не хочу тебя видеть и слышать не хочу!

— Ты снова делаешь скоропалительные выводы, как было тогда с Паломой. Если ты просто успокоишься и дашь мне шанс нормально всё объяснить, то…

Но я не даю ему этот шанс: выхватываю из его рук ключи, пинком вышвыриваю чемодан и следом бросаю найденные у двери кроссовки.

Ничего не должно остаться! Ни единого напоминания!

— Проваливай! И только попробуй меня как-то преследовать, — закрываю дверь на два оборота.

— Ульяна, да послушай ты, наконец, — доносится с той стороны его приглушённый голос. — Не волнуйся, я не стану ломать дверь, если ты хочешь, давай поговорим так! Её зовут Ингрид, сегодня утром она и Элли прилетели из Мюнхена, чтобы…

Он говорит что-то ещё, но я намеренно его не слушаю: торопливо пересекаю гостиную и запираюсь в ванной, включив шумный напор воды.

Всё, что он сейчас говорит — заведомо ложь. Я слышала, как девочка назвала его папа, я видела взгляд её матери на него — так смотрит женщина, которая считает мужчину своим, и чтобы там между ними не происходило, она имеет на него куда больше прав по одной простой причине — у них общий ребёнок.

Ребёнок, о котором я не знала! Неужели за месяц нельзя было упомянуть о том, что у тебя есть дочь?! Да я даже о вырезанных в семь лет миндалинах рассказала! Я думала, что мы теперь единое целое и у нас не должно быть друг от друга секретов.

Они семья, я всего лишь развлечение. Сказка закончилась, приехала злая ведьма и забрала то, что принадлежит ей по праву, оставив принецессу Идиотопунцель у разбитого корыта. Так мне и надо, дура тридцатилетняя.

Не знаю, сколько я так сижу: минуту или пять часов, но когда открываю дверь и выхожу в гостиную, в коридоре стоит полная тишина. Видимо, поняв, что никто его не слушает, Рейнхард всё-таки ушёл. А может, и не пытался особо оправдываться.