Не может быть, чтобы я после всего смогла остаться в живых. И хочу ли остаться? Разве я не ощутила себя свободной, когда поняла, что это конец, когда поняла, что сейчас его пальцы сильнее сожмутся на моем горле, и я больше не смогу дышать.
Я нарочно не открывала глаза, чтобы ОНИ не поняли, что я их слышу. Где-то вдалеке приглушенно саднило все тело, где-то вдалеке затаилась адская пытка. Она обязательно накроет меня с головой…но позже, наверное. Я ведь точно знаю, что она есть. Эта боль…потому что я ее чувствовала.
Каждая клеточка моего тела и моей души ее помнила. Не знаю, где я нахожусь сейчас, но рядом не может быть друзей. Только враги. Только жуткие и страшные люди, которым он приказал закончить то, что сам не смог. И никто не спасет меня. Я никому не нужна, у меня никого нет, и никто не заплачет обо мне. Я просто исчезну. Как те…другие, о которых когда-то говорил Глеб. Меня похоронят? Или вышвырнут где-то в реку с камнем на шее?
Обрывки ужасных воспоминаний слились в один ярко-багровый туман боли и ужаса.
Они преследовали меня нескончаемым кровавым калейдоскопом картинок. Меня увезли не домой, меня увезли из того Фонда куда-то за город в старое здание с обшарпанными комнатами и закрыли в одной из них на замок. А в ушах стояли дикие крики Людмилы:
— Она сама приехала…нашла меня…она сказала, что убьет меня, и тогда он будет с ней. Ударила в живот, потом по лицу и столкнула с лестницы. О боже! Если она убила моего ребенка, я умру. Я истекаю кровью…боже, по моим ногам течет кровь.
Я умираю…это она…она меня убила. Эта тварь! Его подстилка!
Люди снимали все это телефонами. Меня, отшатнувшуюся в сторону, и ее, корчащуюся на полу, сжимающую огромный живот двумя руками. И я видела, как под ней расползается лужа крови. Мне стало жутко. Меня всю начало морозить от этого непереносимого ужаса. Потому что только я знала, что произошло на самом деле. Только я знала, что только что эта женщина сама убила своего ребенка.
— О мой малыш…эта тварь уничтожила моего малыша.
"
"Потом меня уводили оттуда по пожарной лестнице, сажали в машину. Следом бежали люди и фотографировали. До меня пытались дотянуться, толкнуть, пнуть со всех сил. В меня плевали и кричали матерные слова. А охрана тащила к выходу. Тащила, как мешок. Как мразь, как последнюю тварь. Со мной обращались, как с мусором. Толкали в спину, называли «сукой». Когда привезли в то здание, мне было не просто страшно, я от ужаса оцепенела.
