Нет… я не так боялась за себя, как перед глазами стояла картина падающей вниз Милы…то, как она ударяется животом о ступени, и понимание, что она сделала это сама. Ради…ради чего? Она убила своего ребенка и рисковала жизнью, чтобы погубить меня и остаться с Петром. Это того стоило? Боже, в какой мир я попала, где я нахожусь, как в нем можно жить дальше, если блага Первой леди дороже жизни ребенка? Потом я больше не буду думать ни о чем…потом я прокляну себя и свою жизнь и пожалею, что не умерла, пожалею, что меня не продали в Израиле, потому что было бы не так больно умирать, как от рук того, кого безумно любишь.
Он приехал глубокой ночью. Пьяный. Впервые я видела его пьяным, с выпростанной наружу рубашкой, расстегнутом пиджаке и всклокоченными волосами. Впервые не похожего на себя, бледного до синевы, с черными кругами под глазами и безумным взглядом. Передо мной сумасшедший психопат, который лишился человеческого облика.
Посмотрела ему в глаза и вдруг поняла, что я сейчас умру. Именно сегодня, именно в эту секунду меня не станет.
Потому что Айсберг пришел сюда вынести мне приговор и привести в исполнение. Он приехал казнить…он не даст мне последнего слова, не спросит, как было на самом деле. Он просто меня уничтожит. Ведь когда-то он говорил мне: «Тронешь мою семью, и я сдеру с тебя кожу живьем».
В его руке был ремень, свернутый пряжкой наружу. Я смутно помню, как это было. Я просто знаю, что на мне не осталось живого места. И слышу его голос, который монотонно повторяет после каждого удара:
— Ты убила моего сына, и ты умрешь…ты посмела прийти к моей семье, ты умрешь, ты…сука, которая забрала жизнь нерожденного младенца.
Ты мразь, которая посмела тронуть самое дорогое! Как?…Как ты могла?
А я не могла отвечать, потому что он зажал мне рот рукой, оседлал меня и просто бил наотмашь ремнем. Ни на секунду не останавливаясь.
— Я смогу… я сотру тебя. Ты…ты исчезнешь. Я смогу.
Наверное, он смог. Я исчезла, он стер меня своей зверской жестокостью, сломал меня и раздробил в пепел.
Потому что терпеть боль от того, кого любишь, самое страшное, что может испытать человек, видеть свою смерть в любимых глазах — нет ничего страшнее.
— Нет…нет…сначала трахну, потом убью…сначала я тебя трахну, чтоб запомнить…чтоб запомнить тебя, Маринаааа…. Марина…Марина…а ведь я. Я любил тебя, верил тебе. Зачем?
Он рыдал. Я слышала, как он рыдает. Это так дико — стонать от боли и слышать, как рыдает твой убийца, раздирает тебя на части и оплакивает одновременно.
