— Никак не пойму: то ли тебе действительно фиолетово, то ли у тебя истерика. Ты на себя не похожа.
— Это потому что я пью впервые за последние три месяца, — смеюсь я, делая жест официанту повторить. — Ведь все это время я делала только две вещи: ходила на работу и трахалась. Ну и еще болела.
— Ладно, — соглашается Олеся, продолжая смотреть на меня с настороженностью. — И какие у тебя теперь планы на жизнь?
— Планы на жизнь оптимистичные. Найти работу, накачать офигенную задницу и обзавестись достойным парнем до того, как моя промежность успеет покрыться мхом.
— Действительно оптимистично. Ну что? — Она протягивает ко мне бокал с вином. — За твою новую жизнь?
— За нее!
Но если новой жизни и суждено начаться, то точно не раньше, чем я провожу старую. А потому весь вечер предпочитаю философствовать на тему того, почему без Антона меня ждет только светлое будущее, а вот его без меня — загнивание, боль и стагнация. Олеся терпеливо выслушивает поток моих излияний, лишь изредка вставляя что-то вроде «угу» и «ну да».
Наверное, понимает, что после постигшего разочарования мне необходимо выговориться.
Мы расходимся ближе к полуночи. Набираюсь я прилично, а потому счастливо проваливаюсь в сон. А вот утро встречает меня гораздо менее радостно: страшной головной болью и тошнотой. Все же напиться, едва восстановившись после болезни, было плохой идеей.
Простояв под душем почти час и закинувшись аспирином, я сажусь просматривать новые вакансии, но ведомая новым приступом тошноты отказываюсь от этой идеи и, поскуливая от боли, залезаю в кровать.
Там меня снова накрывают мысли об Антоне. О том, что он козел, предатель и обязательно умрет от обширного семяизвержения, после того как увидит во сне меня.
Не то, чтобы в первый день своей новой жизни я не пытаюсь о нем не думать. Пытаюсь и еще как. Но мысли все равно как зацикленные возвращаются к нему, по-новой обсасывая каждое слово и каждый поступок. К вечеру я успеваю увериться: начать новую жизнь во второй раз оказывается так же сложно, как и в первый.
Опыт с Арсеном нисколько не облегчил мне участь. Главный вопрос, которым я задаюсь остается все тот же: как после всего Антон может так просто от меня отказаться? Если он не любил, тогда для чего было врать? Пропуск в мою постель он получил и без заветных трех слов.
Злость на него по-прежнему не дает грустить. Вернее, даже не злость, а мстительное убеждение, что сейчас Антону гораздо хреновее, чем мне.
