Мария всегда возвращалась от родителей, похожая на маленькую озлобленную пчелу, груженную всем тем ядом, который вливали ей в уши в том доме. И все-таки Винсенту взгрустнулось, когда стало понятно, что «Трисс» сегодня не сработает. Совсем наоборот. Скандал наклевывался нешуточный. Винсент встал, налил кофе в чашку «Боевой петушок» и сел напротив жены. В воздухе висел рассеянный солнечный свет — не иначе репетиция лета.
— Все находят странным, что тебя не будет с нами на празднике, — продолжала Мария. — Я объяснила, что у тебя выступление, но мама обиделась не меньше папы.
— Это грустно, — сказал Винсент и в следующую секунду понял, что дал неправильный ответ.
Он чувствовал мысли публики — восьмиста человек. И умел управлять их настроением, словно стоял за дирижерским пультом. Но Мария была живым минным полем, причем заминированным ее собственными родителями. И Ульрикой.
Ее голос сорвался на фальцет. Мария обхватила ладонью чашку «Блестящая киска», и Винсенту снова бросилась в глаза неуместность этой надписи.
— Ну, я, конечно, не знаю…
Тут Винсент поймал себя на том, что отстукивает ритм ногой. Это уже совсем никуда не годилось. Заметив его нервозность, супруга распалялась еще больше.
Иногда Винсент задавался вопросом, что она вообще в нем нашла. Что заставило Марию в него влюбиться? Он ведь совсем ей не подходит.
Насколько это помнил Винсент, первый шаг сделала она. Хотя Мария и утверждала обратное. Очень может быть, что правда находилась где-то посредине. Мария всегда конкурировала с Ульрикой, что было совсем не просто из-за отвратительной привычки Ульрики доводить все до совершенства.
Непосредственность — так, по крайней мере, Винсент это тогда видел.
