Над замечанием относительно петербургского лета Тимо задумался. Сказал:
– Да, кароший Stromeinsparung.[6]"
"Пока Зепп раскодировал послание (это заняло минут пять), слуга поменял скатерть и поставил принадлежности для бритья. Капитан имел обыкновение бриться два раза в день, утром и вечером.
– Ёлки-моталки, – озадаченно пробурчал фон Теофельс, уставившись на бумажку.
Текст получился такой: «Готовность 20». Что «готовность двадцать»? К двадцатому июля? Именно в этот день начнется война? Однако по расчету Зеппа выходило, что до мобилизации пройдет еще дней десять.
Пока Вена предъявит Белграду ультиматум, пока будут соблюдены все дипломатические приличия, пока кузен Вилли и кузен Ники обменяются телеграммами… На всю эту чехарду уйдет недели две, вряд ли меньше. Сегодня-то по-европейски уже пятнадцатое. Может, начальство имеет в виду русский календарь? Да нет, маловероятно.
Вернее всего, «20» – это какое-то условное обозначение. Очередной код, который берлинские горе-стратеги разработали для заграничной резидентуры, а вовремя прислать не удосужились.
(Мнения о своем начальстве Зепп был невысокого – как, впрочем, разведчики-нелегалы всех времен и народов.)
В любом случае шифровка, спрятанная в рекламе газеты «Копейка», касательства к капитану не имела. У него было задание особой, можно сказать, исторической важности.
Как только в руках окажется план развертывания, немедленно в Берлин. Жаль, до матча еще целых девять дней.
Из раздумий капитана вывел тихий возглас слуги.
Тимо стоял у окна, смотрел наружу.
– Alarm![7] Человек стоять, ничего не делать, только смотреть. Уже несколько минута.
Зепп приблизился, выглянул из-за шторы.
Действительно. Какой-то очкастый в светлом балахоне, мятая фуражка надвинута на глаза.
Только капитан собрался взять с полки бинокль, как подозрительный мужчина выскочил на середину мостовой и замахал руками.
К дому грохоча подкатила ломовая телега. В ней, болтая ногами, сидели четверо грузчиков. Очкастый о чем-то с ними потолковал, и все пятеро, прихватив длинные брезентовые лямки, вошли в подъезд.
– К кому бы это? – лениво произнес Зепп. – Что-то поздновато.
Тимо молча достал из-под фартука большой, вытертый до блеска револьвер. С неожиданной для такого голема мягкостью скользнул в коридор.
Позевывая, фон Теофельс отворил окно, посюсюкал с птицами, оставаясь при этом в тени занавески.
Вернулся Тимо. Без револьвера в руке.
– Он више ходиль. Четыре этаж. Abblasen.
– Не abblasen, а «отбой», – поправил капитан.
