Мой граф

Пиппа поднялась, чувствуя себя уязвимой девушкой, чьи мечты оказались под угрозой, особенно когда столкнулись с покровительственным графом, который решил быть вершителем ее судьбы.

Грегори пересек комнату перед дядюшкой Берти, по-прежнему восседающим в кресле, чтобы предложить ей руку. Это было милое представление под названием «Давай оставим это в прошлом, ладно?».

Вместе они прошли в столовую.

– Не обращай внимания на разочарование Берти насчет нас, – сказал граф. – К завтрашнему дню он забудет.

– Нет, не забудет, – безжизненно отозвалась Пиппа.

 – Он никогда не забывает.

Грегори выдвинул для нее стул, и от его близости у нее перехватило дыхание настолько, что, когда она все же вздохнула, ее громкий всхлип был бы услышан всеми, если б его не заглушило тяжелое пыхтение собак под столом.

Пиппу ужасало, что после всего, что она сегодня пережила, ее по-прежнему влечет к блестящему гостю. Когда год назад он целовал ее в саду Элизы, Пиппа прекрасно понимала, что он ее использует. Наказывает. И кем же делает ее эта безрассудная влюбленность? Пустоголовой дурочкой?

Поэтому, когда несколько минут спустя, за обедом он попросил открытую солонку с прелестной маленькой ложечкой, Пиппа с готовностью протянула руку за набором, но отдала его не сразу.

Когда рот Грегори дернулся от чего-то, похожего на веселье, Пиппа предположила, что у него имелись на то веские причины. Он, важный человек, соблаговоливший оставить бурную светскую жизнь в Лондоне, чтобы приехать в Дартмур на день рождения старика, вынужден сидеть рядом с девицей, которая радуется всяким пустякам вроде ложечек для соли, фальшивых тиар и сахарных скульптур, с девицей, которую он только что пообещал выдать замуж за другого, пока еще неизвестного.

На миг время как будто остановилось, и Пиппа взглянула на эту сцену словно со стороны. Вот часы на каминной полке, которые стоят тут столько, сколько она себя помнит, и тикают как-то чуть-чуть неправильно: «так-тик, так-тик» вместо более привычного «тик-так». Вот картина маслом, висящая на стене над буфетом, с тем же самым кораблем, пробивающимся сквозь бурные морские волны.

Рельефные розы на замысловатой лепнине, тянущейся вдоль потолочных швов и обрамляющей нарисованных там купидонов, вполне изысканны, но Пиппа видела их тысячу раз, и теперь этот вычурный бордюр делал комнату не столько легкой и изящной, сколько удушающей.

«Господи, и это моя жизнь».

Пиппа искоса взглянула на Грегори, и он послал ей тайную, понимающую улыбку.