Моя навсегда (СИ)

Оля тотчас заливалась краской, а Ромка на их безобидные насмешки никак не реагировал. Может, не считал нужным, а, может, и вовсе не обращал внимания. Такое с ним теперь частенько стало происходить: рядом с Олей он вдруг переставал замечать окружающих.

Потом Оля к нему привыкла и, наоборот, ждала его, нетерпеливо вглядываясь в сторону двухэтажного кирпичного дома в конце площади, из-за угла которого он появлялся.

Неловкость тоже постепенно прошла. Правда, временами возникала снова — когда Ромка вечерами провожал ее после рынка, и они, навернув несколько кругов по окрестным улицам, останавливались за несколько дворов от ее дома, чтобы отец не засек.

В такие моменты пропадала легкость, забывались все слова и накатывало острое, удушливое волнение.

Ромке до безумия хотелось поцеловать Олю, но он лишь взглядом пожирал ее губы. Даже если б он знал, что Оля сама этого ждала, вряд ли бы осмелился. Это все равно что потрогать руками божество.

Обычно они так и прощались — стояли и смотрели друг на друга так, будто расставались не до завтрашнего утра, а навсегда.

Стояли минут по десять, двадцать, иногда и по полчаса, пока не появлялся кто-нибудь из ее соседей. Тогда Оля словно отмирала. Бросала сконфуженный взгляд на непрошенного свидетеля их прощания, краснея, бормотала: «Ну, мне пора. Пока!» и убегала к себе.

А Ромка возвращался домой. За ужином едва мог внятно отвечать матери на ее расспросы, потому что мыслями все еще оставался там, в Черемуховом переулке. И что бы ни делал — читал ли книгу, смотрел ли с матерью фильм или пытался уснуть — перед глазами пеленой стояло Олино лицо, огромные серо-зеленые глаза и чуть приоткрытые, так влекущие его, губы.

Это было как дурман, как сладкий морок, от которого и не хотелось избавляться. А утром, наспех позавтракав, он снова мчался на центральную площадь.

Однажды Оля не пришла — был дождь, с ночи шел. И за пустыми прилавками стояла лишь одинокая тетка в дождевике. Ромка покрутился и, разочарованный, вернулся домой. Он едва перетерпел тот день, не зная, куда себя деть, чем заняться, как дождаться… Досадовал, что у Олиных родителей нет домашнего телефона, так бы хоть голос ее услышать.

Он бы и примчался сам, дождь ему не помеха. Но как ее из дома вызвать? Там ее отец, а Оля его боится до беспамятства.

— Нельзя, чтобы отец нас увидел. Он у нас очень суровый, — рассказывала Оля еще тогда, когда Ромка спросил, почему нельзя проводить ее прямо до дома. — Такой, знаешь, закостенелый домостроевец.