Моя строптивая леди

— Дьявольски больно, правда? А что, отец в самом деле порол тебя, чтобы принудить к браку?

— И не только это! — Девушка поискала графа глазами и увидела, что он у двери переговаривается о чем-то с Линдли. Это был недобрый знак. — Форт, во всем этом есть что-то очень странное. Ты не находишь?

— Допустим, нахожу, но все равно не вижу, почему бы Верити не вернуться в лоно семьи.

— С ней все в порядке, — заверила Честити. — Она сейчас у одних достойных и добрых людей.

Линдли вышел, и граф тотчас приблизился к ним.

— Ну что? Сказала она, где Верити? Простое сочувствие порой творит чудеса.

— По ее словам, Верити приютили добрые и достойные люди.

Девушка с укором посмотрела на брата, но, судя по всему, это не был ловкий ход, по крайней мере с его стороны.

— Вот как? Что ж, теперь мои опасения отчасти рассеялись. Но должен сказать, я буду вполне спокоен лишь тогда, когда прижму к груди мою дорогую дочь и внука. Итак, где они?

Честити молча покачала головой.

— Почему ты так упорствуешь?

Невозможно было ответить на этот вопрос, не вдаваясь в подробности, которые, мягко выражаясь, подвергли бы сомнению отцовские суждения графа.

Собрав всю оставшуюся решимость, девушка протянула распухшую багровую руку. Отец, однако, лишь приподнял ее чуть выше самым кончиком трости.

— Я вижу, дочь моя, что в тебя вселился дьявол. Чтобы его изгнать, потребуется время, но не сомневайся, я об этом позабочусь. — Он помедлил, давая возможность хорошенько прочувствовать угрозу. — Бедняжка Верити! Как она дошла до того, чтобы не доверять родному отцу?

Внезапно Честити ощутила прилив отваги.

Раз уж боль неизбежна, лучше всего поскорее через нее пройти.

— Как ты сумела настроить сестру против меня?

— Этого не понадобилось, — сказала Честити, держа руку перед собой. — Верити сама попросила меня о помощи. Твоей она не желала.

Удара не последовало, и это не удивило ее. Граф лишь выжидал, давая ложную надежду на снисхождение, чтобы боль, когда она придет, показалась вдвое сильнее. Он сам объяснял ей это не так давно.

Его первая сокрушительная пощечина имела странный, отупляющий эффект, из которого родился своего рода пассивный протест. Это не прошло незамеченным. «Чрезмерная жестокость, — сказал тогда граф, — поднимает человека над болью, уводит за пределы досягаемости. Кроме того, она оставляет на теле следы. Разумная, хорошо дозированная жестокость способна сломить и сильного духом».

Очевидно, следуя этому правилу, сейчас он потер рубец тростью.