Моя строптивая леди

Ощущение было примерно как от осиного укуса, от нескольких сразу. Честити скрипнула зубами.

— Отчего же Верити не желала моей помощи?

Страх вторично потерять любимого человека был для Верити лишь второстепенным доводом, в первую очередь она была возмущена тем, как отец поступил с Честити. Однако не странно ли, что этот вопрос так его волнует? Что он хочет выяснить? Если бросить ему правду в лицо, не заставит ли это его проговориться?

— Потому что ты был со мной неоправданно жесток, — сказала Честити.

Граф пронзил ее взглядом, потом повернулся и вышел, не говоря ни слова.

Кругом царила мертвая тишина. Не только потому, что дом был изолирован от городской суеты, — складывалось впечатление, что его теперешние обитатели, все без исключения, затаили дыхание. Это тоже был один из отцовских приемов, призванный сломить волю. Честити называла его «пытка тишиной». Чтобы не поддаться и не закричать в полный голос, она принялась считать и дошла почти до семидесяти, когда граф вернулся.

— Ничего не скажешь, весомый довод рискнуть собственной жизнью и жизнью новорожденного ребенка! Все это чушь! Ты обманула сестру. Интересно, что ты ей наговорила… А впрочем, когда мы найдем Верити, узнаем это от нее. — Дверь открылась, вошел Линдли с ворохом одежды. — Наконец-то! Мы уходим, Честити. Договорим позже, когда на тебя можно будет смотреть без отвращения.

Трудно сказать, как воспринял Форт первую часть разговора, но только уходил он с видимой неохотой. Фактически отец вытолкал его из комнаты. Повернулся ключ, и девушка осталась одна. Первым делом она уселась, дуя на пострадавшую руку.

Пара ударов тростью — всего-то. Это даже была не попытка принудить ее к признанию, а всего лишь реакция на отсутствие должного почтения. Ей также дали понять, чего ожидать в ближайшем будущем, а заодно напомнили о недавнем прошлом: о ладонях, сплошь покрытых волдырями, о Линдли, державшем ее руки, потому что сама она была уже не в силах.

На этот раз будет еще хуже, думала Честити, потому что отец изменился. В добром человеке безысходность открывает все благородство души, в злом — всю ее темную суть. Быть может, отцу уже все равно, что с ней будет потом, и он может без зазрения совести искалечить ее.