— И ты так стараешься ради её спасения… Некоторые ради родственников столько не делают…
— Оставь эту тему. Главное я тебе сказал, остальное — мелочи.
Скорее — только больше тумана напустил. Герман казался мне примерным семьянином. И чем он так помог Дубинину, чтобы тот его секрет оберегал?
Ещё и так остервенело…
Я пытаюсь сопоставить ниточки, протянуть их в единую картину, но Дубинин отвлекает меня:
— Когда я смогу нормально познакомиться с сыном?
— Не знаю. Я сейчас очень занята, — я показательно лезу в телефон.
— Встречи, а ещё…
— Мара, давай без этого. Назови мне день. Я пропустил два года его жизни. Больше пропускать я не намерен.
— Суббота, обед. Я обещала Кирюше пойти на машинки. В парке, где ты нас поджидал.
— Целая неделя ожидания?
— Раньше всё занято.
У меня будет время хоть как-то подготовиться морально. Справиться с внутренней паникой. И подготовить Кирюшу.
Как-то объяснить ему, что тот «дядя, что хватал» — не причинит ему вреда.
Я не хочу этого делать! Обелять Савву, заступаться за него перед сыном.
Но лучше я как-то объясню всё Кирюше, чем у него будет стресс.
Дубинин ведь не остановится. Если я не прогнусь, то сам попрёт танком. И ещё больше испугает Кирюшу.
— Договорились.
Уголок губ дёргается, выдавая напряжение Саввы. Я вижу, что он едва сдерживается.
Принимает мои условия. Подстраивается под них, хотя мужчина привык свои правила диктовать. А сейчас — идёт навстречу.
Можно сказать, что это успех. Тот самый ненавистный компромисс.
— Тогда я сообщу точное время в субботу, — киваю самой себе.
— Что ж…
— У меня остался вопрос, Мара, — останавливает меня Савва.
— Какой?
— Что у тебя с Балабановым?
— Это тебя не касается!
— Касается. Если мой сын называет его отцом — я должен знать. Если Балабанов участвует в жизни Кирилла — я должен знать. Так что да, Мара, на это придётся ответить. Насколько Балабанов близок с вами?
Глава 32
— Я, пожалуй, воспользуюсь твоей любимой статьёй.
Откуда у меня появляются силы на очередной выпад — я не знаю. Но произношу нараспев, выигрывая себе несколько секунд.
На лице Саввы отражается непонимание, а я быстро обдумываю, что стоит сказать. Как всё объяснить…
Я в своей паутины лжи запуталась настолько, что грудь сдавливает. И разрывать это больно. А ещё страшно.
Я будто Дубинину новое ружьё вручу. Очередной способ сделать мне больно, вывернуть в свою сторону.
— Пятьдесят первая, — хмыкаю я. — Не свидетельствовать против себя.
— А есть грехи? — мужчина вздёргивает бровь.
