Не то чтобы он специально это планировал или задался целью во что бы то ни стало совратить строптивую рыжеволосую профессоршу с пути истинного, но его первоначальные планы изменились. Теперь она его занимала, и ему было приятно, что он так поразил ее своим молодецким видом. В том, что поразил, не было никаких сомнений.
Кажется, Элеонору Яковлевну он тоже поразил, а также возможно, что он поразит еще и голодающую Оленьку. Это значительно хуже, потому что Федор Тучков отлично понимал, что отвязаться от них будет трудно.
Мама с дочкой, несмотря на всю возвышенность и тонкость, – вовсе не угрюмая профессорша с ее интеллигентской рефлексией и ярко выраженной неуверенностью в себе.
– Кто бы мог подумать, – бормотала Элеонора Яковлевна, волоча Марину за собой, – кто бы мог подумать… А с виду и не скажешь… Верно, не скажешь, Мариночка?
Мариночка упрямо молчала. Если мамаша решила немедленно и безотлагательно пристроить дочь за Федора Тучкова Четвертого, она помогать и способствовать не станет.
– Мариночка, а вы не знаете, Федор Федорович… на машине приехал или на поезде?
– Не знаю.
– У кого бы это узнать, как вы думаете?
– Понятия не имею.
– Может, у администратора? Или у сторожа на стоянке? А?
– Я не знаю.
– Ах, ну как же так, Мариночка! Надо же, какой… приятный молодой человек!
– Разве он молодой? – спросила Марина неприятным голосом и покосилась на корзиночку. Ей было стыдно, что она съела у Элеоноры Яковлевны две малинины и теперь вроде бы чувствует себя обязанной.
– Молодой человек – это вон, Сережа! А тот… Федор то есть, вовсе не молодой…
– Ах, ну что вы говорите! Конечно, молодой! Доброе утро, Сереженька!"
"Сережа энергично подтягивался на турнике. Пот тек по мужественным рукам в переплетении вздутых вен, заливал римский нос и подбородок – тоже, вполне возможно, римский.
Почему-то вид потного и мужественного Сережи не доставил Марине никакого удовольствия – в отличие от Федора Тучкова, на которого она, пожалуй, могла бы смотреть до вечера, если б не Элеонора с корзиночкой и ярко выраженными матримониальными планами.
– Доброе утро! – бодро прокричал Сережа, залихватски спрыгнул с турника и тут же стал приседать, закинув на затылок руки. Быть может, отчасти римские.
– А где же Юленька? Юленька, здравствуйте!
Юленька на специальном коврике делала «березку». Перевернутое лицо было красным и сильно сплющенным от натуги.
