Это ее рук дело. Не моя. Она прикусила их, чтобы заглушить свой болезненный крик.
Печенька так сильно хотела, чтобы я трахнул ее без презерватива, что она выстрадала все это испытание.
Несравненное чувство вины нахлынуло на меня. Горечь ударила по моему горлу.
Я взял ее, не задумываясь об ее удовольствии. Вопреки моему здравому смыслу. И в процессе я разрушил ее первый настоящий секс.
— Извини, — я оторвался от Даллас, засунул свой капающий полу эрегированный член обратно в штаны и застегнул молнию. — Господи.
Блядь. Я так...
Остаток фразы застрял у меня в горле.
Я покачал головой, все еще не веря, что трахнул ее до крови и слез. Даже не удостоив ее взглядом.
Она села. Эта одинокая слеза все еще мерцала на ее щеке, как-то даже хуже, чем громкое рыдание.
— У тебя есть жвачка? — идеальное, ровное самообладание, вплетенное в ее голос, потрясло меня.
На самом деле, все в Даллас потрясло меня.
На автопилоте я достал два кусочка жевательной резинки из своего жестяного контейнера и протянул их ей.
Она засунула оба в свой красивый розовый рот, который я никогда больше не поцелую и не трахну.
— Печенька… — я остановился.
Извинения даже не могли покрыть это.
— Нет. Пришло мое время говорить, — она не сделала никакого движения, чтобы убежать. Чтобы дать мне пощечину. Позвонить в полицию, родителям, сестре.
Моя сперма все еще капала жирными белыми каплями через ее открытую киску. Единственная полоска крови размазала капот моей машины.
Я стоял достаточно далеко от нее, чтобы не представлять угрозы, и слушал.
— Я хочу, чтобы ты прекратил преследовать меня, — слова прозвучали так, как будто они были сказаны в холодных, бесчувственных стенах зала заседаний. Перед армией акционеров, а не перед мужем. — Больше никаких машин, преследующих Джареда. Никакой охраны. И никакого наблюдения за мной через камеры. Я чувствую себя участницей конкурса «Большой брат». Только я никогда не смогу победить, — она вскинула руки вверх. — Я хочу, чтобы это был мой дом, а не тюрьма.
Удивление от того, что она хотела остаться, чуть не поставило меня на колени.
Однако я остался стоять, мое лицо было бесстрастным.
Если я чему-то и научился у своего отца, так это стоять прямо и гордо, даже если тебе нечем гордиться.
Она впилась зубами в губу, на ее лице было пустое выражение, которое на одно поразительное мгновение напомнило мне меня самого.
— Скажи мне, что ты понимаешь и все будет сделано, иначе я уеду и дам тебе развод, которого ты так хочешь.
