Слышала, что сказала доктор Траханкова?
Фамилию Анфисы Костя проговорил с придыханием, на миг прижавшись к Оле своим «шлюзовым отсеком», как он теперь его называл.
На вопрос, почему, ответил:
— Оттуда космонавты выходят в открытый космос, и там же хранятся скафандры. Я погуглил.
Оля каждый раз начинала смеяться, как только вспоминала. И сейчас засмеялась.
Аверин заставил ее позавтракать овсянкой, а сам слопал здоровенный бутерброд с паштетом и нарезанными сверху кружочками огурца. Оля его чуть не убила, когда увидела.
— Я тоже хочу такой бутерброд, — попыталась она отобрать любимое блюдо у Аверина, но силы были неравны.
— Мне можно, — Костя откусил сразу треть и продолжил с набитым ртом, — а тебе нельзя. Беременным надо питаться правильно и по режиму.
— Анфиска про режим ничего не говорила, — подозрительно взглянула Оля на Аверина. — Ты где такого набрался?
— Оленька, я же готовился, — Костя с сожалением посмотрел на остатки бутерброда в руке. — Всегда предпочитаю предварительно изучить матчасть.
В тюрьме было много свободного времени, я полагал, что мы ответственно подойдем к планированию нашей беременности. И перелопатил горы литературы. Примерно набросал твой режим дня, но теперь он, конечно, не годится. Кто знал, что мы уже… — он философски вздохнул, доел бутерброд, запил кофе и вытер руки салфеткой. — Но не волнуйся, милая, я составлю новый, для беременных. Хотя придется снова поднять первоисточники.
— Какой же ты нудный, Аверин! — проворчала Оля, и тут сообразила.
— Постой, у тебя пятеро детей, какие первоисточники? А как же твой опыт?
Костя поднялся, подошел к ней и притянул за талию. Взял в руки лицо, заглянул в глаза, и ей сразу перехотелось дуться.
— У меня его нет, Оля, — серьезно сказал он. — Это звучит некрасиво и, наверное, цинично, но меня тогда интересовали только дети. И совершенно не беспокоило состояние их матерей. Мне было достаточно отчетов из клиник, в которых они наблюдались.
— А сейчас… — она облизнула сухие губы.
— Сейчас… — Костя не сводил с нее черных, кружащих голову омутов. — Сейчас я чувствую себя как слон в посудной лавке. Боюсь сделать что-то не так. Боюсь тебе навредить.
Он гладил ее щеки большими пальцами, а Оля ошарашенно смотрела на него и в порыве чувств даже готова была простить паштет. В глубине его глаз смешались тревога, напряженность и что-то еще. Палящее, незнакомое, скрытое. Которое Костя старательно прятал от нее, а может даже и от себя.
