Московский полет

Его большие серые глаза смотрели на вас взглядом потомственного врача – строго и мягко. Было поздно – часов одиннадцать вечера. Торговая начинала пустеть. Но мы с Вовкой весь день до одури зубрили «Историю СССР» и только сейчас вышли проветриться. А проветрившись с полчаса, уже собирались идти домой, когда я увидел впереди двух девушек. Они были нашего возраста, и одна из них – стройная блондинка с ножками-кеглями – понравилась мне с первого взгляда. Я толкнул Вовку локтем:

– Давай познакомимся!

Мы пошли за девушками на расстоянии сначала десяти шагов, потом восьми, потом – пяти.

Конечно, они заметили нас, но делали вид, что не замечают, и, держа друг друга под ручку, что-то щебетали смеясь. И тогда я громко сказал:

– Могу поспорить на плитку шоколада, завтра у них экзамен по истории!

– А вот и нет! – повернулась одна из них. – Завтра у нас математика!

Так мы познакомились и пошли провожать их до дома, и по дороге я рассказывал какие-то истории, смешил литературными анекдотами и вообще всячески тянул на себя внимание блондинки, которая мне нравилась все больше и больше.

У нее были тонкое лицо, точеный носик и загадочные глаза. А Вовка молчал. Он молчал всю дорогу, и он также могильно молчал при нашем следующем свидании вчетвером, а потом и при втором таком свидании, и при третьем. Три недели мы встречались вчетвером, и три недели Вовка могильно молчал, а я выкладывался за нас двоих, как конферансье на сцене: я рассказал Эмме и Ольге все литературные анекдоты и истории про знаменитых писателей, я часами читал им наизусть стихи Есенина, Надсона, Блока и Вадима Плоткина (то есть свои собственные) и при этом был совершенно уверен, что Эмма – это моя девушка, а Ольга – Вовкина. А ровно через три недели, в день последнего школьного экзамена, когда я решился наконец назначить Эмме отдельное свидание, она сказала:

– Извини, Вадя, это невозможно. Я выхожу замуж за Вову.

После этого внутри меня осело твердое убеждение, что нет во мне ничего, за что меня может полюбить красивая женщина.

И хотя всю последующую жизнь я доказывал и себе и миру, что это не так, но в глубине души не верил ни одному доказательству и от каждой женщины ждал точно такого же, как от Эммы, удара. И чем красивей были женщины, которые порой попадали в мою постель, тем меньше я верил в их желание всерьез в этой постели задержаться. Переспать со мной, да еще когда я стал кинорежиссером, – этот каприз я понимал, он может возникнуть даже у красивой женщины.