Московский полет

 – И она так близко, вплотную шагнула к милиционеру, что просто касалась его своей распахнутой дубленкой. – Понимаете, товарищ капитан? Вы уж нас извините! Ну, хотите, я вас поцелую?

Он посмотрел ей в глаза. Ее лицо было рядом с его лицом, и пар их дыхания смешивался на морозе.

– Ну, хотите? – повторила Аня.

По-моему, от одного ее взгляда у этого милиционера ноги стали такими же ватными, как у меня десять лет назад.

– Х… хочу… – сказал он пресекшимся голосом.

Она обняла его за шею так крепко, что с него слетела милицейская шапка-ушанка, и поцеловала прямо в губы.

И это был такой поцелуй, что капитан даже закрыл глаза.

– Ну, что делают! Что делают! – сказала старуха-антисемитка, проходя мимо нас.

Отклеившись от милиционера, Аня села в машину и приказала:

– Тьфу! – плюнула мне сзади на бампер старуха.

– Я тебе счас поплюю, дура! – крикнул ей милиционер. – Не видишь – это молодожены!

Да, первую неделю мы с Аней прожили как настоящие молодожены. Или, пожалуй, еще лучше – ведь наш роман был десятилетней выдержки, как лучшие марки коньяка.

Но после первой недели этот горьковатый, в духе Ремарка, привкус десяти потерянных лет уже не смягчала одна бутылка «Твиши». Аня не могла усидеть дома – по вечерам она рвалась в рестораны, в бары, в Дом кино и в Дом журналиста. Я не думаю, что она была алкоголичкой (хотя именно так думал о ней тогда), но я полагаю теперь, что эта богемная, ресторанно-ночная жизнь была ее наркотиком. Только там, ей казалось, проходит жизнь, только там, выпив шампанского или водки, она чувствовала себя снова юной и неотразимо красивой. Но, к несчастью, ей было уже не 19 лет, и даже мини-юбки, открывающие ее стройные ноги, уже вышли из моды. И другие, свежие, лица девятнадцатилетних принцесс притягивали к себе глаза мужчин, порой даже не останавливающиеся на Ане. Она страдала от этого и пила еще больше, и заставляла меня пить, и снова задирала в барах каких-то иностранных журналистов, армян, офицеров-подводников…

Я терпел это еще неделю. Я уже видел, что это конец, распад, даже не финал, а эпилог нашего с ней романа.

Но я терпел, потому что знал: это женщина моей жизни. Пусть она алкоголичка, и пусть она вернулась ко мне только потому, что никто, кроме меня, уже не водит ее по ночным московским кабакам и не дает ей этой наркотической смеси куража, влюбленности, секса и шампанского. Может быть, от сознания конца своей юности она и заболела полгода назад, а теперь я – один – еще могу подарить ей последний бал. Как фея – Золушке.