Московский полет

Аня плакала от боли, Яшка подбегал к тазу и отскакивал от него, тявкая на меня за то, что я мучаю такую красивую женщину, и так началась наша последняя с Аней попытка супружеской жизни.

То был единственный в моей жизни случай, когда я поверил, что меня действительно может полюбить красивая женщина. Потому что только любящая женщина может выучить наизусть такое количество ваших бездарных стихов и читать их вам три часа подряд в тонких колготках на московском морозе.

…Да, так вот.

На чем я остановился? Вспомнил: Аня шла по Бескудниковскому бульвару. За сугробами была видна только верхняя часть ее фигурки – тонкие льняные волосы рассыпались по шерстяному платку на плечах, светлая дубленка расстегнута на две верхние пуговицы. Некоторое время я ехал за ней вдоль мостовой на своем «жигуленке», а потом, в разрыве между сугробами, увидел ее всю – с тяжелой авоськой, в которой она несла из продмага капусту, картошку и бутылку вина «Твиши». Ее дубленка была чуть выше колен, а ниже были видны подол широкой юбки из темной клетчатой «шотландки» и высокие сапожки на каблучках. Эти сапожки скользили по свежему снегу, авоська оттягивала Ане руку, и она близоруко смотрела себе под ноги, чтобы не упасть.

Я круто свернул руль «жигуленка», дал газ и, распугав пешеходов, на второй скорости протащил сугроб прямо перед ней. Потом открыл правую дверцу:

– Девушка, вас подвезти?

– Псих ненормальный! Идиот! – сказала рядом какая-то испуганная старуха.

 – Жид проклятый!

– Дурында, ты меня тоже напугал!

Я чмокнул ее в щеку и, не обращая внимания на старуху-антисемитку, прямо по тротуару поехал к торчащей впереди двенадцатиэтажной башне. Там, на десятом этаже, была квартира Семена. Семен так симпатизировал Анне, что назавтра после нашей встречи в «Пекине» улетел в Узбекистан монтировать учебный фильм о работе хлопкоуборочных комбайнов, оставив нам с Аней свою квартиру и Яшку.

И я уже собирался лихо подвезти Аню прямо к подъезду, но тут, буквально из-за сугроба, выросла фигура милиционера.

Он поднял руку и поманил меня пальцем.

– Дорогой, я тут живу, в этом доме! А подъехать невозможно, снег кругом!

– Ваши документы! – сказал он сухо. У него было желчное, обтянутое, как у выбракованной лошади, лицо язвенника, а на шинели – погоны капитана.

– Дай ему трояк, – тихо сказала мне Аня.