Специально лишённый какой-либо человечности. — И я тебе говорить со мной не разрешала. Сиди молча."
"Старик посмотрел на неё с лёгким недоумением и потянулся. Он встал и вплотную подошёл к решётке.
— Сержант Матвеева, вы, конечно, формально всё ещё сильнее меня: я в клетке, а вы — нет… У вас на поясе электрошокер и пистолет. Я же — абсолютно безоружен. Стар. В каком-то смысле немощен. — Старик сделал паузу, но не отвёл взгляда от Тони. — Но не кажется ли вам, что сейчас эти обстоятельства потеряли прежнюю значимость?
Он говорил спокойно и сдержанно.
У него был приятный голос, чем-то он был похож на голос телеведущего Николая Дроздова. Такая же приятная интонация.
— Вчера утром я был заключённым, а вы — конвоиром. Но с тех пор наш мир несколько изменился, вы не находите? И, быть может, сейчас самое время как-то пересмотреть наши с вами отношения? — Он снова сделал паузу. — В конце концов, нас обоих, как я понимаю, в скором времени ждёт неминуемая смерть. Либо мы медленно умрём здесь, в автозаке. Я умру заключённым, а вы — моим конвоиром.
.. Но, знаете, смерти от обезвоживания и термического шока будет, в сущности, на такие формальности наплевать — она заберёт нас обоих.
Старик смотрел на Тонину реакцию, а она молчала. Растрёпанная, потная, в расстегнутой форменной рубашке она стояла и молча его слушала, и понять по её лицу, о чем Тоня думает, было абсолютно невозможно. Она просто смотрела на Старика стеклянными глазами.
— Либо же вы откроете дверь, и тогда мы умрём с вами быстрой смертью.
Вполне возможно, мучительной, но тем не менее быстрой. Так стоит ли нам цепляться за рудименты былых иерархий и вам продолжать настаивать на вашем доминирующем формальном статусе?
Тоня чуть стиснула зубы, её подбородок подался вперёд. Ей показалось, что Старик нарочно дразнится — вот тупая, слов его сложных не поймёт, сразу её на место поставил. Но Тоня не была тупой. Она действительно не знала значения его последних сложных слов, но она очень хорошо поняла их смысл. Старик был прав. Но признавать этого Тоне не хотелось.
Не хотелось, чтобы она вдруг оказывалась для него бессмысленной дурочкой, которой можно вот так несколько слов умных сказать, и она побежит уже приказы его выполнять.
— Ну или я тебя пристрелить могу. Сам же говоришь — пистолет у меня, а ты в клетке и безоружный.
Она почти вплотную подошла к решётке и теперь смотрела Старику прямо в глаза. Чувствовала неприятный запах из его рта — от обезвоживания. У неё, наверное, так же гадко пахло.
