На краю неба

А сейчас и земли не чувствовала — от счастья парила где-то высоко-высоко, в небе. Сидела на самом его краю, свесив ноги. И было ей легко и не страшно, потому что Дима рядом.

— Руки горячие, — сжал ее ладонь.

— От вина, наверное, — улыбнулась Катерина.

— Позвони, конечно. Самое время сказать, что с тобой все хорошо, правда ты уже не в Париже, а в Копенгагене, — усмехнулся.

— Меня, наверное, уже в розыск объявили.

— В международный, — поддакнул Дима.

— А ты точно никому не звонил? Ничего не говорил? — заглянула ему в глаза.

Он, улыбаясь, покачал головой:

— Нет.

— Я не верю. Ты не мог так сделать.

— Я не звонил. Ну, Ванечку только предупредил, чтобы он сильно не переживал, если сестричка не спустится к праздничному завтраку.

— А-а-а, тогда понятно, чего тебе никто еще телефон не оборвал.

— Стесняются, видимо.

Катька хохотнула. Хотя, наверное, доля правды в том, что сказал Дима, есть.

Отстав от него, она взяла бокал с вином, конфеты и пошла вдоль череды французских окон. Большая комната объединяла гостиную и парадную столовую.

Катя уселась на диван, который на фоне пудрово-бежевых стен смотрелся ярким пятном, потому что обивка его была создана на заказ по мотивам картины Роя Лихтенштейна. В этом весь Дима — умеющий сочетать несочетаемое. В его квартире можно увидеть винтажную люстру из бронзы и хрусталя, купленную на блошином рынке, и кофейный столик, приобретенный на аукционе в Нью-Йорке и ранее принадлежавший Брук Астор; под ногами — инкрустированный мрамором паркет, на стене — натюрморт Краснопевцева, а в спальне на каменном подоконнике — композицию из фарфоровых собак, английских фигурок девятнадцатого века. В этом весь ее Дима…

— Может, все-таки ты сам позвонишь? — поморщившись, попросила Катя, когда Крапивин уселся рядом с ней.

— Трусишь?

— Ну. Мамуля у меня, конечно, крутая, но иногда как скажет что-нибудь… Давай звони. Это ты все замутил, я вообще не виновата, так что принимай весь удар на себя.

— Ладно, давай я позвоню, — согласился он с улыбкой и набрал номер Юлии Сергеевны.

"

"Катин телефон все еще был отключен. Она выключила его, когда выходила из отеля. В тот момент не хотела никого слышать и ни с кем разговаривать. Впервые за долгое время испытывала внутри умиротворение. Так дорого было это состояние, так непривычно удивительно, что всерьез боялась сбиться с него. Казалось, любое сказанное слово будет во вред. Убьет в ней какую-то решимость, собьет с нужной волны, на которую она наконец настроилась.