На санях

От меня и только от меня одного зависит, будет ли это самым худшим или самым лучшим, самым значительным этапом моего существования.

Я человек головной. Мне нужно всё рационализировать, всё себе правильно объяснить. Тогда я управляю реальностью, а не она мною.

На что-то это похоже. Такое же или подобное чувство я когда-то уже испытывал.

Вспомнил. 22 июня. Услышал речь Молотова, и что-то внутри щелкнуло. Это было осознание, что всё предыдущее — какие-то уже не помню какие детдомовские конфликты, надежды, планы — обесценилось и растаяло.

Что как прежде уже никогда не будет. Но тогда было ощущение общей беды, а сейчас — индивидуальной. Это сильно хуже. Как если бы мир вдруг стремительно сжался до размеров твоего «я».

Что ж, в этих размерах и буду обустраиваться.

Как описать мое состояние? (Писателю ведь всё нужно описать, иначе оно вроде и не настоящее).

Первое. Онемение. Но никаких хрестоматийных стадий «отрицание-гнев-торг-депрессия-принятие». Сразу принятие. Почему-то мне не страшно. Поправлюсь: за себя не страшно.

А о том, что вызывает у меня тоску и ужас, к этому я пока подступиться не готов. Сначала пусть разум выстроит прочный фундамент, создаст точку опоры.

Второе. Внутренняя неколебимая убежденность, что всё логично. Что именно так и никак иначе со мной произойти не могло. Я не запланирован для долгой жизни. Никогда не мог представить себя стариком. Много раз пытался, когда это требовалось для описания персонажей, и не получалось. Теперь понятно почему.

Я не доживу до 1 июля, когда мне исполнится 49.

Не исполнится. До старости еще далеко. Я чувствую себя молодым.

У Трифонова есть повесть «Предварительные итоги», неплохая. Сочиню-ка я повесть «Окончательные итоги».

И начну с плохого.

Я не написал и теперь уже не напишу мою Главную Книгу, для которой, как надеялся, я когда-нибудь дозрею. Не дозрею.

Эмоциональный урод, неуклюжий интроверт, я не сумел установить близких отношений с собственными детьми. Я ничего им не передал, и ничего от меня в них не останется.

Но это всё.

Только два пункта. И виноват я лишь во втором. Причем — нет худа без добра — теперь получается, что это и к лучшему. Маша меня совсем не знает, за нее можно не беспокоиться. Моя смерть для нее особенным событием не станет. Марик — иное дело. Пускай он не считает меня отцом, но я ему и не чужой. Он привык ко мне. При всей юношеской колючести Марик очень раним, и вся чертова драма будет происходить у него на глазах. Откладываю эту проблему. Она требует решения. Потом.