На санях

Если окажется, что виноват его, эсэсовский сексот, для «куратора» это большущий провал. Так что может и утаить факт от начальства. Конечно, в любом случае так или иначе отомстит, это сто процентов. Но дергаться незачем. Бюрократия работает небыстро, даже гэбэшная.

Во-вторых, хорош он будет герой-народоволец, если удерет, не предупредив Екатерину Викторовну. Вот кому грозит настоящая беда. Эта «операция» у них сорвалась, но они придумают что-нибудь другое. По телефону такой разговор не проведешь. Значит, надо идти на занятия.

Сказать, чтоб день рождения отменила и все контакты прервала. Конечно, контора догадается, почему к «объекту Китиха» не пришли гости и кто ее предупредил, но хрен докажут. А даже если взбеленятся и все же заметут, не откладывая в долгий ящик, тюрьма перестала казаться Марку чем-то невыносимо страшным. По сравнению с тем, через что проходит Рогачов. И не боится.

Вот это, с отчимом, было важнее всего остального. Заслонило и словно ополовинило остальные тревоги. Ибо уходит человек в вечный дом свой, и скоро заплачут плакальщицы.

По сравнению с этим всё пустяки и поправимо.

Марк думал про это у себя в комнате. Слышал, как вернулись родители, как они старались не шуметь, о чем-то вполголоса переговарились, тихо смеялись. Сидел на кровати, выключив свет. Поставил будильник на пол седьмого. Уснул.

По пятницам у матери нулевая пара в институте, она уходила в начале восьмого. Отчим вставал сразу после этого. Брился, варил кофе, потом садился работать.

Марк дождался, когда закроется дверь кабинета, и вошел следом.

Рогачов стоял, уставившись на взломанный ящик. И на дневник, который остался лежать на столе.

Обернулся.

— Это… ты?…Прочитал?

Марк кивнул. На лице отчима появилась сконфуженная и растерянная — нет, виноватая улыбка.

— Значит, хреновый из меня актер? Ты заподозрил, и…

Как я мог быть таким слепым кретином, думал Марк, глядя на бледное, осунувшееся лицо, на запавшие глаза. Ведь знал же, что Рогачов не скотина и не мелкая тварь. Мог бы, должен был догадаться, что дело не в писательском боге кицунэ.

Отчим снял очки, потер переносицу.

— Что же мы будем делать? Я до последнего не хочу говорить Тине. Через неделю, две, максимум три скрывать станет невозможно, но пусть еще немного поживет в покое… Хотя что я объясняю. Ты ведь прочитал…

Утром, встав по будильнику, Марк долго подбирал слова, которые скажет. А сейчас понял, что ничего говорить не нужно. Просто подошел и обнял отчима.

Тот неловко, неуклюже погладил его по голове.