— Уверены?
— Да, я видел его, как вас сейчас. В какой-то миг у него сползли очки, и я заглянул в его глаза. Это было страшно, я вам скажу… Я войну прошел, хоть и не воевал с оружием, но сегодня снова увидел смерть в лицо.
— Что он говорил?
— Да ничего, просто угрожал…
— Почему он напал на вас?
— Я даже не могу предположить… Может, из-за статьи какой-нибудь изобличающей в моей газете. В нашей рубрике «Народный контроль» мы нередко публикуем и высмеиваем разные неприглядные факты в отраслях торговли и снабжения.
Нечистых на руку директоров бьем, так сказать, бичом коммунистической прессы.
Он развёл руками — мол, это всё.
— Хм… Если бы за это резали, то всех сотрудников журнала «Крокодил» у нас бы давно на тот свет отправили, и не по одному разу. Вспоминайте, Захар Елизарович, может, враги у вас имеются — или раньше были?
— Нет у меня врагов, только дед Аркадий, сосед по даче, собаку дурную свою выпускает, мы с ним иногда, так сказать, дискутируем на эту тему на повышенных тонах. Но я-то культурно его понукаю, а он матом кроет, как сапожник.
Еще и камень в окошко грозился швырнуть.
Я покачал головой.
— Это все не то… Скажите… А вот мне известно, например, что вы вчера в милицию приходили и делали сообщение о том, что видели подозрительного человека. Почему об этом не рассказываете?
— Да, да… Не думал, что это связано… Я увидел на улице человека. И узнал его. Он служил полицаем у немцев в начале войны в поселке Урицкий. Сейчас нет этого поселка. Но тогда там фашисты организовали страшный концлагерь.
— Он, служил в концлагере?
— Не знаю… Я был военным журналистом. Я не воевал, я не мог убивать людей, стрелять в них, я бился пером и бумагой, был первым на агитационном и пропагандистском фронте. И зачастую находился на передовой. Однажды меня ранили, а при отступлении наши не смогли взять меня с собой, иначе растрясли бы, а это неминуемая смерть. Видите, — главред показал мне руки. Кисти были когда-то обожжены, а теперь покрыты грубыми рубцами. — У меня все тело такое. Мы попали под бомбежку.
Я чудом спасся из горящего дома. Остался умирать в поселке, никто не верил, что выживу, но меня выходила одна чудесная женщина. Вдова. Спрятала меня в подполье. И я выжил…
Он углубился в воспоминания, и голос у него стал чуть хрипловатым, будто возраста прибавилось.
— А этот полицай, Силантий, хаживал к вдове. Баба она была видная, он все ей горбушку хлеба носил. Но та не брала, всё его пыталась отвадить, да не получалось. И однажды он нашел меня.
