Какие, ядрён пистон, карманники, какие менты в банде, какая Олимпиада? Она, может, и не состоится еще вовсе! Согласились сдуру провести, а там знаешь сколько денежек надо? И сколько объектов отгрохать? Это тебе не сортир в огороде сколотить. И не будку.
— Знаю, Петр Петрович, но Олимпиада будет. Точно будет.
— Это тоже в школе милиции вам сказали?
Но я не дал себя заговорить.
— Важно не это, а то, что в городе есть нечистый на руку милиционер. А у меня есть свидетель. Правда, несовершеннолетний.
— Это этот, что ль? Тимуровец который? — начальник уставился на Серого, но тот молодец, взгляд выдержал и глаза не отвел.
— По нему составлены отказные, он признался в нескольких эпизодах карманных краж. А теперь готов нам помогать. Негласно. Все-таки он еще юн, и я не хочу им рисковать и…
— Эй, пионер, — скептически хмыкнул майор, прервав меня, — скажи мне, тебя к Олимпиаде готовили? Иностранцев щипать?"
"— Сначала сказали, что в Угледарск проедем, — спокойно ответил Серый. — Там людей побольше наберем.
Ну а про потом — особо не говорили. Но не исключено, что на Олимпиаду бы заглянули.
— Кто — не говорили?
— Интеллигент и… Трубецкой.
Андрей успел глянуть на меня, сверяясь, не слишком ли рискованно ему будет сейчас назвать имя. Я коротко кивнул.
— Кто? — голос начальника попёр куда-то вверх. — Наш Трубецкой?!
— Наш, наш, Петр Петрович, — понизил я голос. — Я вам сразу про него ничего не говорил. Если честно — не доверял.
Начальник хлопал глазами, осмысливая, а потом всю боль, страдания и муку вложил во фразу:
— Твою мать, Морозов! Ты охренел?
Я велел Серому идти на улицу, во дворик к Мухтару, а сам уселся на стул возле приставного столика, закинул ногу на ногу и продолжил:
— Сами подумайте, Петр Петрович… Я только перевелся, еще никого толком не знаю… А тут такое выясняется.
Рыльце у нашего инспектора уголовного розыска в пушку. И вы с ним как-то общаетесь — ну, лояльно, что ли… Вот я и подумал, что ваше рыльце, простите, тоже замарано. А потом приехал проверяющий и давай топить отдел.
Зачем? Не знаю, а вот только Антошенька с ним вась-вась. Но я же не знал…
— Что ещё?
— Что вы за отдел душой болели, получается, а не в одних вы санях с Трубецким, — подбавил я патриотического пафоса в голос.
Петр Петрович громко хмыкнул, но я видел, что он уже не так кипит, успокоился. Больше соображает теперь, в какую сторону эту заваренную кашу мешать, чтобы ложка не утопла.
— Ну это еще твои домыслы, это еще проверить надо, — выдал он вслух.
