Руне вздохнул:
— Халькатла… Ты совершила настоящий подвиг, когда заставила Тенгеля Злого повернуть на юг. И ты уже всячески доказала, что заслуживаешь нашего доверия. Но не перегибай палку! Если ты будешь слишком назойливой, мы не сможем и дальше терпеть твое общество, и ты это прекрасно понимаешь! Как ты думаешь, понравилось бы это Марко?
Она хихикнула, дрожа:
— Но ему же совсем не обязательно говорить об этом?
— Неужели ты считаешь, что он все равно не узнает?
— Да нет, — сказала она и заметно побледнела.
— Может и нет.
Но это не смешно, Халькатла! Мы не хотим лишаться тебя, но ты можешь навлечь на себя беду.
По его глазам она видела, что он говорит совершенно серьезно, и внезапно почувствовала себя ужасно глупо, что стоит перед ним нагишом. Руне тоже успокоился и взял ее за руку.
— Ты очень привлекательна, но в том, что ты кидаешься на меня, нет никакого смысла.
— Но кого же мне тогда найти? — жалко спросила она, снова надевая тунику. — Марко неприступен, а Мораган умирает… и к тому же он Тувин. А к другим идти ты мне запрещаешь.
— Неужели какое-то случайное приключение так много для тебя значит?
— Руне, — принялась она убеждать его, она уже оделась и теперь говорила увереннее. — В моей настоящей жизни я, как и большинство девушек, ужасно хотела иметь какой-нибудь роман. Я хотела, чтобы меня любили, или, во всяком случае, чтобы меня кто-то страстно желал. Но я была ведьма, Руне, все избегали меня, как чумной. Единственное, что мне оставалось, это удовлетворять саму себя в полном одиночестве.
А это было безжизненно, скучно и неинтересно. А сейчас у меня появилось время, пусть даже совсем немного. И я хочу!
— Да, но я ничем тебе здесь не могу помочь.
— Не можешь — или не хочешь?
— Дорогая Халькатла, — сказал он, стараясь не глядеть на нее. — Что я на самом деле? Ведь я и сам этого не знаю. Я желал бы стать каким-нибудь героем, но мне не нравится людская пища, пить воду из земли кажется мне теперь диким. Как будто мне вообще больше не нужна никакая пища…
— Мне тоже, — поспешила сказать она.
— Нет, — только констатировал он. — Значит, что я? Что-то среднее, ублюдок. У меня даже сердца нет…
— Да нет же, есть. Но не в телесном смысле, а в духовном.
— Вот именно. Я что-то искусственно созданное, какое-то изделие, которому никто не может дать имя. Совершенно уникальная вещь, — беспомощно заключил он.
Она сказала безучастно:
— Я чувствовала твою кожу, руки и мышцы. Ты холодный, как ящерица, и твоя кожа не кажется вполне человеческой кожей.
