Меня держит только мысль о том, что моя девочка может не выжить. Отчаянно молюсь и верю, что все будет хорошо, но с каждой секундой надежды тают. Время течет медленно, но для меня, словно проходят долгие часы.
– Марина Павловна – отличный неонатолог, милая, – пытается подбадривать меня медсестра.
И ее слова возрождают во мне почти угасшую надежду. Шамиль не двигается, только огромной пышущей гневом и агрессией горой стоит надо мной. Не смотрю на него. Все это – его вина. Если бы только все пошло изначально по-другому…
Моя малышка лежит на реанимационном столике, мне видно только ее крошечную ножку.
Я бы хотела видеть ее личико, но не уверена, что смогу это все пережить, если ее не станет…
– Не копошись! – кричит пожилая женщина, все это время находившаяся в зале.
Та самая Марина, про которую говорила ее коллега, догадываюсь по тому, как все послушно бегают и исполняют ее приказы, пока она сама занимается малышом. В этот момент мне почему-то слышно, как размеренно тикают стрелки часов. Странно, в родильном зале их не было…
– Есть дыхание! – восклицает женский голос.
И стук прекращается, словно мне это приснилось.
– Боже, – стону, тяжело дыша.
От облегчения словно исчезает тот груз, что тяжкой ношей прижимал меня к земле, не давая встать с колен. Мужские пальцы обхватывают мою левую ладонь. Я не смотрю на мужчину, но пожимаю руку в ответ. Нет, я не простила его, но сегодня слишком тяжелый день, чтобы иметь силы на борьбу.
– Измеряйте, – говорит кто-то, все вокруг суетятся, но я прикрываю глаза.
И тут слышен стук колес о пол. Резко приподнимаю веки, вижу, что дочь увозят. Открываю рот, но только сиплю.
– Куда ее везут? – с тревогой спрашиваю у Шамиля, как единственное знакомое лицо в этом месте.
Он и сам растерянно смотрит на меня. И я впервые вижу, что он не знает, как повлиять на исход событий. Вот он передо мной, почти что на коленях, а я вместе с ним. Страх родителя за своего ребенка.
– Она будет под круглосуточным наблюдением врачей, в реанимации новорожденных, – старается говорить успокаивающим голосом медсестра, имени которой я так до сих пор и не знаю, – это обычная практика.
– Но она же дышит, – почти что плачу.
Слово «реанимация» вводит меня в бесконтрольную панику, с которой я ничего не могу поделать. Сглатываю комок боли, тру грудину, но страх не утихает, только разрастается до большого шара. У меня темнеет в глазах, я стараюсь держать голову ровно, но в какой-то момент со стуком падаю обратно на кушетку.
