— Хоть кто у тебя есть родной? Дядья, может?
Она, разбрызгивая слезы, помотала головой, а потом вдруг спохватилась и ответила гнусавым голосом:
— Отчим. Но он не будет рад.
— С чего так думаешь? — удивился Фебр.
— Эльха… погиб… сын его. Мамы нет. А я — на что?
— Не любил тебя? — спросил обережник.
Клёна покачала головой, которая от рыданий снова начала болеть.
— Я его. Не люблю.
— А он?
— Не знаю. Поди, тоже.
— Надо увериться. Как окрепнешь, поедем. Где живет отчим-то?
Девушка вскинула на собеседника красные от слез глаза и просто ответила:
— В Цитадели.
— Вот так оборот… — крякнул с полатей Полян. — Как, говоришь, зовут батю твоего?
— Клесхом.
В горнице воцарилась такая глухая тишина, что Клёна подумала, будто ее не расслышали. Однако Фебр смотрел оторопело, а Орд оторвался от свитка, который читал при свете лучины, и теперь глядел на девушку круглыми от изумления глазами.
— Вот так оборот… — повторили хором за Поляном оба обережника.
52
Нэд сидел на привычном месте — за столом в своих покоях, в которых сиживал последние двадцать лет. Однако с трудом сдерживался посадник, чтобы не ущипнуть себя, не проверить — въяве ли все происходит? Блазнилось — пустили его, дурака старого, на родную лавку из жалости, чтоб не захирел с тоски.
Клесх ходил по покойчику вперед-назад и говорил глухо:
— Майрико упокоили, как подобает. Я уезжаю нынче. Опасно время терять, на печи сиживая.
Нужно в люди идти, новый уклад до них доводить, недовольных усмирять, сомневающихся убеждать. И брать всех под одну руку, чтобы не расползались. Просить тебя хочу, Нэд…
Он замолчал и обернулся к настороженно слушающему его мужчине.
— Да что ты все волком смотришь? — раздосадовался ратоборец. — Что тебе опять не так?
Посадник помолчал, собираясь с мыслями. А правда, что ему не так? Да все! Чувствовал себя, будто пес дворовый, которому, чтобы не брехал, кость мозговую бросили.
— Ну? — Клесх подошел к собеседнику и навис над ним, упираясь ладонями в стол. — Чем опять тебя не уважил? Всякий раз так будешь теперь бычиться?
Нэд с трудом поборол в себе желание грохнуть кулаком по столу и потребовать, чтобы молодой крефф не забывал о почтении. Однако вовремя опамятовался."
"— Ты… прости… Глава… — с трудом выталкивая слова, заговорил он. — Тяжко после стольких лет себя перековать. Трудно.
