Она бы на месте Дарины прятала глаза от досужих кумушек… И посейчас неловко было, когда таращились мужики и бабы на ее мужскую одежу. Но обережнице что — развернулась и уехала. А вот Дарина изо дня в день живет со своим позором, с осуждающими взглядами, с перешептываниями за спиной. Знает ли о том тот, кто обрек ее на эту жизнь и бросил одну, не имея возможности разделить позор на двоих?
Дарина тем временем вышла. Майрико слышала, как хлопнула дверь сеней. Целительница стремительно огляделась и подошла к сундуку, стоящему у стены.
Подняла тяжелую крышку и заглянула внутрь. Ровные стопки холстин, рушников, обор… Но вот, под сложенной скатертью, что это? Сердце грохотало у самого горла.
Рубаха.
Черная.
Лекарка протянула подрагивающую руку, коснулась мягкой ткани, слегка подняла за уголок, чтобы увидеть ворот. Увидеть, убедиться, что ошиблась, и жить спокойно дальше. А она ошиблась. Точно ошиблась!
Клесх всегда ходил распахнутый. Сроду не вязал ворот под горлом, как делали остальные.
Нет, случались среди мужчин те, кто завязки не любили, вязали их не туго, так, для виду, иные и не вязали вовсе, и тесьмы болтались на груди. Но Клесх ко всему подходил рачительно. И на всех своих рубахах завязки отмахивал ножом, чтобы не мешались. Так и ходил.
Майрико остановившимся взглядом смотрела на черную рубаху, на обтертый ворот.
Тесемок не было.
Целительница мягко сложила одежу, прикрыв ее сверху скатертью. Опустила крышку сундука и окаменела, глядя в пол на чисто скобленые доски.
В голове воцарилась пустота.
Оцепенение спало, лишь когда хлопнула дверь избы.
— Ну, вот и все, через пол-оборота можно идти, — сказала с порога Дарина.
Гостья поднялась:
— Я пока, одежу прополощу.
Хозяйка кивнула:
— А придешь, я уже постелю, отдыхать ляжешь. Вот, холстину только возьми, а то там несвежие у меня.
И она полезла в тот самый сундук, в котором только что шарила ее постоялица. Достала чистую холстину, протянула женщине и улыбнулась.
Майрико поблагодарила.
Она ничего не чувствовала. Глухое равнодушие поселилось в душе. Ничего не хотелось.
В бане целительница разделась, забралась на холодный полок, сжалась там, привалившись к смолистой стене, и замерла. Никогда в жизни ей еще так сильно не хотелось разрыдаться. Но приходилось молчать и смотреть на судорожно сцепленные, побелевшие пальцы. Если сейчас заплакать, то уже будет не остановиться и придется вернуться в избу с опухшим лицом. Нельзя.
