Насвистывая в темноте

И, наблюдая, как машина выворачивает в сторону кладбища, как белый похоронный флажок машет на прощанье, я будто ощутила чье-то благословение, словно заново услышала свое дыхание и стук сердца. Я знала, что этот день не забуду никогда. Как не забуду похорон Джуни. Сегодня еще одну девочку зароют в маленьком белом гробу, засыпанном розовыми гвоздиками.

Я огляделась в поисках Нелл, но тут сзади подскочил Риз Бюшам и запел своим свино-шкварочным дыханием: «Случалось ли тебе на гроб смотреть и думать, что нам всем придется умереть? Быть может, завтра ты, затянут простыней, сам ляжешь в тесный гроб, шесть футов под землей.

Уже ползут друзья, могильные черви…» Миссис Бюшам ухватила сына за ухо, оттащила в сторонку и отвесила ему шлепок, как малышу. Но этот «ребеночек» лишь расхохотался и продолжил горланить как ни в чем не бывало. Тру послала Ризу короткий жест, которому ее научила Быстрюга Сьюзи, — чиркнула ладонью под подбородком. Тру все сильнее походила на итальянку или француженку. В ней уже больше от полки с заправками для экзотических салатов в «Крогер», чем от нормальной ирландской девочки. Ничего, вот мама выпишется из больницы и быстро положит этому конец.

Нелл и Эдди нашлись на церковном крыльце. Они болтали с какими-то не знакомыми нам девушками. Волосы у каждой облиты целой банкой «Аква Нет» и взбиты в осиное гнездо, которое и не думает шевелиться на ветру, — наверняка ученицы из «Школы красоты Ивонны». Вот интересно, Нелл переберется жить к Расмуссену вместе с нами?

— Хорошие новости для сестер О’Мэлли, — сообщила Нелл, от которой не отставал Эдди.

— Дай-ка угадаю, — сказала Тру. — Твои сиськи перестали расти?

Эдди заржал, ну вылитый осел. Я тоже было расхохоталась, но быстренько прекратила: не думаю, что хорошо так смеяться в день, когда маленькую девочку навечно закопают в землю.

— Знаешь, Тру, ты остроумна, как резиновый костыль, — сказала Нелл.

Глядя на отъезжающий катафалк, я вдруг вспомнила, как выглядел Расмуссен, когда они с мистером Питерсоном и еще двумя мужчинами несли маленький гробик Сары по центральному проходу церкви.

Бабуля сказала бы, что Расмуссен «потерял вкус к жизни». И бедная миссис Хейнеманн. Она шла позади гроба единственной дочери, прижимая к лицу платок и издавая звуки, которые, надеюсь, никогда не придется издать мне. Я смотрела на падре Джима, утешающего маму Сары, и представляла, как он танцует в белом платье с рюшками и в туфлях на высоком каблуке, — как рассказывала Мэри Браун.