Насвистывая в темноте

Пока мы не поймаем этого парня. Ладно?

— Если потребуется что-то, пока я на работе, можете позвонить. Номер вон там, рядом с телефоном. И Этель вам поможет. — Расмуссен мазнул по мне взглядом и почему-то покраснел. А потом за ним захлопнулась дверь с проволочной сеткой.

Тру сидела, уперев в стол локти и уткнув подбородок в ладони.

— Значит, папа так и сказал? Ты уверена?

— Что я не виновата, что авария не из-за меня? Поклянешься?

— Клянусь! — Я быстро перекрестила сердце. — Хочешь немного «Овалтина»?

Расмуссен показал, в каком шкафчике хранится «Овалтин».

Этель, наверное, рассказала, что мы с Тру обожаем его.

Сестра опустила лицо еще ниже, уперлась подбородком в желтый кухонный стол и с легким удивлением спросила:

— Так, значит, можно больше не думать, что это я виновата? Что это я убила папу?

— А как же тогда дядюшка Пол? Я повредила ему мозги, и он меня так пока и не простил, — сказала Тру мрачно. — Вот почему он все время рвется сыграть со мной в «Угадайку».

Тут с заднего двора миссис Галецки до нас донесся голос Этель:

Слава тебе, Боженька, потому что я никак не могла придумать, как утешить сестру, учитывая все странности дядюшки Пола.

— Вы одеты? — хохотнула Этель, открывая сетчатую дверь.

— Доброе утро, — поздоровалась я.

Чудесно, что Этель отныне наша соседка. Она по очереди обняла нас и сказала, что рада нас видеть, — особенно потому, что мы выглядим такими чистыми и ухоженными, всякому ведь известно: чистота сродни праведности. Я не знала, где Расмуссен держит стаканы, но Этель показала, и тогда я вынула из шкафчика три стакана, растворила три порции какао и выставила на стол.

Этель была одета в белый халат, в котором всегда ухаживает за миссис Галецки. А на руке у нее были два браслетика, которые мы с Тру сплели специально для нее, — вот почему мне так нравится Этель, помимо всего прочего. Совсем как я, Этель всегда помнит о чувствах других, она понимает, что при виде этих ремешков у нас сразу поднимается настроение. Ведь вчера выдался тяжелый день, сплошные открытия, мы переехали к Расмуссену и все такое. Но Этель знала только половину из того, что произошло, и, пока она заплетала мне косу, я рассказала остальное. Все, без утайки. И что папа простил маму, и как Тру случайно устроила аварию, и что Расмуссен приходится мне отцом.

Когда я закончила, Этель сказала:

— Милостивый Боже, лето у вас выдалось ого-го.

Готова поспорить на свой лучший камешек с искорками: Этель все это время знала, что Расмуссен — мой отец.