Насвистывая в темноте

Нечто поразительное, я даже не сразу поняла, что именно вижу. Там, на стене столовой, в золотой рамке (я отчетливо видела, поскольку над ней горела небольшая лампочка вроде ночника) висела фотография Джуни Пяцковски в том самом платье Первого Причастия. Тот же снимок, что и в бумажнике, только намного больше. Я успела пригнуться, когда открылась дверь и Расмуссен пересек комнату. Даже не остановился поглядеть. Прошел мимо, будто на стене не висит ничего особенного.

Я закрыла глаза и подумала, что в моей голове, похоже, шарики окончательно закатились за ролики.

Но потом снова открыла — и никуда она не делась, фотография Джуни. Расмуссен опять прошел мимо, уже в трусах (типа семейных) и с голой грудью. Он выключил весь свет, оставив только тот, что горел над снимком Джуни в день ее Первого Причастия, и опять ушел, вместе со своей собачкой. И я опять уставилась на Джуни. Она улыбалась в своем островке света, со сложенными на коленях руками, будто повторяя молитвы по намотанным на пальцы четкам розария.

Расмуссен оказался самым мерзким человеком на всем белом свете! Он не просто убил и снасиловал Джуни, он повесил ее фотографию на стену столовой, будто хвастался.

Как мистер Джербак развешивает головы оленей и косуль по стенам «Пива и Боулинга».

Нужно разбудить Этель. Вот оно, доказательство! Может, теперь она перестанет считать Расмуссена таким уж отличным парнем. Я даже не стала возвращать на место горшок. Просто промчалась по саду, вылетела на аллею, проскочила веранду, мимо Тру, прямо в дом миссис Галецки.

Спальня у Этель смежная с кухней, прямо как спальня Нелл в нашем доме, и мне даже в голову не пришло постучать, до того я была напугана. Прыгнула ей прямо на кровать и начала трясти за бок: «Этель… Этель Дженкинс… проснись». Я знала, она не особо одобряет ночные страсти такого рода из-за клуба «ККК», что оставил ей несколько дурных воспоминаний. Именно в эту пору, по словам Этель, любил являться «ККК». В черном бархатном плаще ночи.

Этель быстро села в кровати. У нее было что-то на голове, какая-то штука вроде шляпки.

А одета Этель была в белую ночнушку с рюшечками.

— О, Этель, ты должна посмотреть. Ты должна пойти!

Я потянула ее за руку, и Этель отбросила одеяло. Вставила ноги в тапочки, которые называла «мои мулы», и позволила мне вытащить ее на веранду.

— Что-то с мисс Тру? Она плохо себя чувствует? — Этель воззрилась на Тру, которая мирно спала на соломенной кушетке.

— У Тру все нормально, — зашептала я в ответ, — а у Джуни Пяцковски — нет.