Назови меня своей

— Покажи мне, — настойчиво повторил лорд Мартин, и ладони его брата снова нажали на мои бёдра, а пальцы старшего вампира погладили чувствительную кожу на сгибе. — Я хочу видеть тебя, Лёля, снова, — его губы коснулись моего уха. — Ты такая шёлковая, мягкая, нежная…

От его неприличных слов стало ещё жарче, в горле пересохло, и между ног разгорелся настоящий пожар. Мартин говорил ужасно неприличные вещи про меня, но… мне нравилось их слышать, ощущать, что он говорил правду, всё так и было. И он так смотрел… Пристально, завораживающе, требовательно, что я с тихим стоном сдалась и чуть-чуть раздвинула ноги, чем и воспользовался Валентин, уверенно разведя их совсем широко.

И он тоже теперь видел, какая я… Лорд Мартин одним быстрым движением оказался между моих ног, не давая сдвинуть их, и я задохнулась от лавины эмоций, от острого приступа смущения, смешанного с удовольствием, а младший вампир вытянулся теперь рядом со мной, заняв место брата. Его ладонь легла на мою грудь, пальцы чуть сжали напряжённый, пульсировавший сосок, отвлекая от действий Мартина, и с моих губ сорвался негромкий возглас, жаркие ручейки брызнули по коже во все стороны, заставив бесстыдно выгнуться. И в тот же момент я почувствовала… прикосновение… Легко удерживая одну мою ногу рукой, а вторую — плечом, лорд Мартин медленно провёл пальцем по нежным складочкам, уже давно влажным, и у меня перед глазами вспыхнули звёзды. Палец раздвинул, открывая меня сильнее, делая совсем доступной, и дотронулся до пылавшей огнём чувствительной точки, легонько нажал, и я не сдержала короткого стона, стремительно падая в пропасть удовольствия. Глаза зажмурились, оставляя меня наедине с моими ощущениями, я позабыла о приказе не закрывать их. В тот момент я вообще уже ни о чём не думала, смущение притаилось где-то на самой границе сознания, уступив место другим чувствам.

— Лёля, глаза, — тут же раздался требовательный шёпот Валентина, и я послушно распахнула веки.

Чтобы встретиться с его горящим вожделением взглядом, проникавшем, казалось в самую душу. Носфайи улыбнулся, одновременно нежно и с предвкушением, и снова сжал твёрдую горошину, на грани боли и удовольствия. А его брат медленно погладил болезненно нывший бугорок внизу, и я громко охнула, сглотнув пересохшим горлом. Лицо пылало, и я уже не понимала, от чего — стеснения или страсти, затопившей расплавленной лавой всё тело до самой последней клеточки.